Дата спектакля
18.09.2019
Вечный муж
После смерти супруги уездный чиновник Павел Павлович Трусоцкий приезжает в Петербург, чтобы разыскать бывшего любовника своей жены
подробнее
Дата спектакля
19.09.2019
Любовь
«Вот и встретились два одиночества» - эта строчка из известной песни может стать лейтмотивом этого спектакля. Герои пьесы – Он и Она – были когда-то знакомы и симпатизировали друг другу. Но тогда жизнь развела их, не сделав счастливыми и успешными
подробнее
Дата спектакля
20.09.2019
Камень
Номинант премии "Золотая маска", номинант премии "Золотой софит". Благодаря смелым прыжкам во времени и противоречивым образам новая пьеса Мариуса фон Майенбурга демонстрирует нам показательные конфликты новейшей германской истории
подробнее
Дата спектакля
21.09.2019
Дядя Федор, Кот и Пес
Это веселая история о самостоятельном и добром мальчике Дяде Фёдоре, который не смог пройти мимо бесприютного кота и бездомной собаки и привел их домой.Любимые родители не обрадовались появлению в квартире уличных зверей
подробнее
Дата спектакля
21.09.2019
Проклятая любовь
В основу пьесы легла переписка Ангелины Степановой и Николая Эрдмана – потрясающая история любви. Татьяна Калашникова и Михаил Николаев играют на пределе человеческих возможностей
подробнее
Дата спектакля
22.09.2019
Каша из топора
Из похода возвращается солдат Иван, на лесной тропинке он встречает девочку, которую злая тетка послала на поиски потерянной броши. И решает добрый Иван помочь сироте
подробнее
Дата спектакля
22.09.2019
Две дамочки в сторону севера
Спектакль - номинант премии "Золотой софит". Сестры Аннетта и Бернадетта колесят по Франции «в сторону севера» на угнанном шестидесятиместном автобусе
подробнее

Даниэль Штайн, переводчик - ОТЕРПИМСЯ... // Империя драмы. 2009. № 22 - январь.

Театр на Васильевском, сочинив свою версию «Даниэля Штайна, переводчика», справился с весьма непростой задачей. Прикрыл изощрённой сценографией, изысканной и гротескной пластикой, режиссёрской выдумкой и подчёркнуто не-реалистической игрой артистов все драматургические и литературные недостатки чрезвычайно слабой в художественном отношении книги. Сценическая адекватность тому, что сделала Улицкая в прозе, подтверждена самой писательницей. Ей спектакль понравился. Более всего ей понравился брат Даниэля – Авигдор в исполнении Игоря Николаева. Людмила Евгеньевна заахала: «Ну точно – Арье Руфайзен!» Это не значит, впрочем, что ей не понравился сам Даниэль (Дмитрий Воробьёв). Просто он ей не так понравился, поэтому, надо полагать, она и не воскликнула: «Ну, точно Освальд Руфайзен!»

Кто-то изумится: «А при чём тут какой-то Освальд? Какой-то Арье? Какие-то Руфайзены? В романе-то речь идёт про Авигдора (Вильфрида) и Даниэля (Дитера) Штайнов…» Вот этот к делу (казалось бы) не идущий вопрос и попадает в самую суть эстетической ситуации романа «Даниэль Штайн, переводчик» и его сценической версии. Без этого не обойтись. Придётся объясниться. Никакого католического священника, еврея, читавшего литургию на иврите, Даниэля Штайна не было. Не погибал он в автомобильной катастрофе после каббалистического проклятия фанатиков-евреев.

Был Даниэль Освальд Руфайзен, чудом уцелевший во время войны, еврей. Его фантастическая жизнь послужила основой для беллетристического произведения. Он умудрился обмануть немцев, служил переводчиком в гестапо. Помог бежать из гетто белорусского города Мир трёмстам евреям. Был разоблачён гестаповцами. Бежал. Скрывался в монастыре. Крестился. Воевал в партизанском отряде. Работал в НКВД. Выполнял задания по разоблачению агентов гестапо и военных преступников. Ушёл в монастырь. Уехал в Израиль. Судился с израильскими властями, согласными дать ему гражданство Израиля, но не желавшими признавать его евреем, коль скоро он крестился. («Гитлер был значительно либеральнее в этом вопросе», - пошутил по схожему поводу Ромен Гари). Внёс новации в богослужение, чем вызвал нарекания католического руководства. Умер в Хайфе в 1998 году от сердечной недостаточности.

Всякий, прочитавший роман Людмилы Улицкой, согласится: похоже. Но не то же самое. Даниэль Штайн, изображённый Улицкой, голубь и всеобщий примиритель. По поводу своей службы в НКВД он замечает, что, к счастью, никого не разоблачил, потому что все агенты гестапо разбежались в разные стороны. В жизни Руфайзен до конца дней своих помогал разоблачать военных преступников - на сей раз американской и израильской разведкам. В 1993 году летал в Лондон опознавать белорусского жандарма Серафамовича (в романе Семеновича). Опознал, но жандарма помиловали. У него был Альцгеймер.

Все эти детали важны для того, чтобы понять: Людмила Улицкая сработала своеобразнейшую книжку. Её Штайн так же отличается от Руфайзена, как её христианство отличается от христианства Руфайзена. Бог Улицкой – тот широкозадый, бабий бог, о котором – ей-ей – неплохо написал в начале ХХ века Лев Троцкий: «Очень удобное, портативное третье лицо, вполне комнатного воспитания, друг дома, выполняющий время от времени обязанности врача по женским недомоганиям». Идеология Улицкой –идеология современного европейского либерала с проповедью широчайшей терпимости, толерантности и прочих прекрасных вещей, по поводу которых один мудрый фанатик заметил: «Мы будем править у себя, потому что у нас жёсткие законы. Мы будем править у вас, потому что у вас мягкие законы». Под эту дивную идеологию легко подвёрстывается лозунг насчёт того, что врага надо знать в лицо. В результате перестают узнавать лица друзей.

Во всяком случае, когда в романе у Людмилы Улицкой Даниэль Штайн сообщает, что начальник гестапо у него был такой душевный, такой деликатный, так мучался на своей работе, даже на расстрелы не ходил, чтобы душу себе не травить, уже берёт оторопь. Но когда в том же романе изображена дура и фанатичка из еврейского коммунистического подполья, вместо того, чтобы детей воспитывать, посмевшая по тюрьмам всех восточноевропейских диктатур сидеть, руки сами собой разводятся: ну, Людмила Евгеньевна, приехали… Вам бы в ножки поклониться дурам и фанатичкам, спасшим мир, и вас в том числе, от деликатных начальников гестапо, стесняющихся ходить на расстрелы, а вы носы воротите, мол, идиотки!

Эта преамбула нужна для того, чтобы понять, насколько не проста была задача у Анджея Бубеня, взявшего инсценировать «Даниэля Штайна, переводчика». Одно дело – документальная проза, основанная на реальных письмах, документах, свидетельствах очевидцев, совсем другое – проза символическая, мистическая, идеологическая. И совершенно невероятный вариант – символическая, мистическая проза, выполняющая чёткую идеологическую задачу, но прикидывающаяся документальной литературой. Здесь – тройной курбет. Сальто-мортале. И Анджей Бубень это сальто-мортале выполняет с немалым изяществом.

Прежде всего, надо определить чётко и точно, какое идеологическое задание ставит перед собой писательница. Бубень это делает изысканно, графически, геометрически. Люди в современном мире – не просто разные, они разобщены, одиноки. Каждый из них заключён в свою скорлупу, свою ветхую оболочку. Более всего современным людям нужен посредник, переводчик, тот, кто позволит им понять друг друга, себя, найти между собой общий язык, а там, глядишь, и с Богом можно будет договориться.

Анджей Бубень вместе со сценографом Еленой Дмитраковой фиксирует это идеологическое задание наглядно, весомо, грубо, зримо. Над сценой на крюках висят гигантские полые фигуры в лохмотьях. Вот – обветшавшие оболочки душ всех персонажей. Эти оболочки аккуратно снимает и уносит в глубь сцены Даниэль. Это же его, священника, дело обнажать душу, снимать с неё ветхого Адама. В конце спектакля, после гибели Даниэля, все шесть оболочек вновь заболтаются на крюках, но в центре окажется ангел, которого смастерил брат Даниэля, Авигдор.

Разумеется: он же едва ли не ангел, брат Даниэль, который может найти общий язык даже с гестаповцем, но остаться человеком. Такая же нарочитая символичность, геометрическая аллегоричность в расстановке персонажей на сцене. Каждому определено своё место, чем более персонаж фанатичен, зациклен, замкнут в своей идеологии, своём горе, своём видении мира, тем более он неподвижен. Свободнее всех перемещаются по сцене помощница Даниэля немка Хильда, приехавшая в Израиль искупать грехи своего деда, военного преступника, и брат Даниэля Авигдор.

Они более всех открыты, ибо более всех любят. Ясно, что сам Даниэль пересекает сцену в любых направлениях. Даниэль слышит монологи всех персонажей. Реагирует на эти монологи. Он же переводчик. Он – посредник между Богом и людьми, между людьми и людьми. Из одного этого описания видно, что об особенностях актёрской игры говорить нечего. Актёры честно выполняют хорошо придуманное режиссёрское задание. Великолепно двигаются, хорошо декламируют текст, объясняют зрителю образно и доходчиво, что фанатизм - это плохо, а толерантность - хорошо.

Когда смотришь такие спектакли, поневоле вспоминаешь эссе Генриха фон Клейста про то, что лучший артист – марионетка. Она абсолютно послушна режиссёрскому замыслу, гибка, пластична. Чего ещё надо? В хороших, умных рецензиях на книгу Улицкой была замечена её кукольность, марионеточность. Все персонажи – куклы, призванные оттенить или высветить трёх главных героев: Даниэля, Авигдора, Хильду.

В точности так сделано и в спектакле. Живыми выглядят: Хильда (Елена Мартыненко), Даниэль (Дмитрий Воробьёв) и Авигдор (Игорь Николаев). Не потому, что другие актёры хуже, а потому что именно такова задача спектакля. Наилучший эстетический фокус придуман с Хильдой. В начале спектакля она отчитывается резким эсесовским командным тоном: в семье ничего не говорили про войну. Прочла дневник Анны Франк, ужаснулась. Узнала, что дед был военным преступником и если бы не застрелился в конце войны, то был бы казнён. Ужаснулась ещё больше. Поехала в Израиль искупать вину немцев вообще и деда в частности. Стала помогать священнику-еврею, чудом уцелевшему во время войны. И далее тем же тоном про сложности, связанные со строительством церкви, финансированием общины, взаимоотношением с властями, израильскими и церковными. У зрителя (это Бубень рассчитал точно, а Елена Мартыненко так же точно воспроизвела) не может не возникнуть жуткого и одновременно комичного ощущения: точно так же немки-эсесовки орали в лагерях: «Хальт! Цурюк! Шнеллер! Лауфен! Хальт!»

Вот теперь их энергия орднунга пошла на доброе дело, но всё равно историческая память заставляет поёживаться от скребущего по сердцу, как по небу мессера, резкого голоса: «У отца Даниэля были проблемы и с церковным начальством…» Как вдруг всё меняется, вместо эсесовки, занявшейся добрым делом, говорит по-настоящему добрая, прелестная, мягкая женщина. Это происходит в тот момент, когда Хильда принимается рассказывать о своей несчастной и счастливой любви к женатому арабу-христианину Мусе.

Идея вычерчена ясно и чётко: до той поры, пока идеология, даже самая человечная, остаётся идеологией, не наполненной живым чувством, в ней остаются те черты, что заставляют вспомнить о фанатизме, фашизме, войне, и только любовь, сострадание способны оживить, смягчить самые резкие, самые окостеневшие души. Идея – человечная, что говорить, но она настолько плотно прилегает ко всему представлению, с таким плюсом проорана в уши зрителям, что у них, у зрителей, возникает комичнейшее ощущение команды: «Не сметь быть фанатиками! Толерироваться всем! Отерпимиться немедля!»

http://www.alexandrinsky.ru/magazine/rubrics/rubrics_230.html