Курс лечения - ШТУКА ПОЛЬСКА // Империя драмы. 2009. Март. №24.

Несколько лет назад тут не то чтобы дурно пахло, а не пахло вовсе. Артист Ш., немолодой и заслуженный, в заглавной роли быстро слетевшего с репертуара спектакля дефилировал по сцене в кальсонах. Говорят, за кулисами Ш. чертыхнулся, мол, вот такие у нас чудеса, потому что волшебников совсем не осталось. Сказал про режиссёров – и был прав не только в частности, но и вообще. Все волшебники и кандидаты в волшебники сосчитываются на «раз-два-три»: и все они при деле. Даже те, кто, будучи неделовыми и странными, отсиживались на чердаках, и то веленьем грозной Немезиды оказались в конце концов, где им и полагается, – на больших академических сценах. Не очень большому и не академическому Театру на Васильевском острове своего волшебника не причлось. Искали преимущественно среди иноземцев. Некоторое время пребывали во влажных объятиях куртуазного режиссёра Койфмана – насилу выпростались. Подбивали клинья к Евгению Марчелли (он сам из Калининграда, но итальянская фамилия). Тот оказался уже окольцован Омской драмой, из которой давеча с хлестаковской лёгкостью скакнул на калининградщину; объяснился коротко: «Снится мне деревня, отпустить меня не хочет родина моя». Относительно занявшего вакансию главрежа бывшей «Сатиры на Васильевском» поляка Анджея Бубеня тоже казалось первоначально, что он вот-вот «скакнёт» куда-то, что его здешние спектакли – исключительно для портфолио; такой – на полгодика – «проект». Из «Курса лечения» стало окончательно ясно: не проект, а человек работает. Стационарно служит в стационаре, приговорённом к подчинению Ленинградской области, чей бюджет в основном «насчёт картошки», а комедиантов привык держать на подножном корму. Что этот пан здесь ловит? Зачем ему эта многолюдная труппа, значительной частью состоящая из бывших провинциальных премьеров, приходящих на репетиции с немым вопросом о сломанной актёрской судьбе? Очень странный человек: он ведь тут даже не первое лицо, а подчинён худруку; и из Польши его никто не высылал. Как минимум в Торуни он – авторитет. За странности Бубеня уважают актёры. В «Курсе лечения» протагониста – молодого психиатра, проникшего в сумасшедший дом под видом шизофреника, – тоже зовут Анджей. Артистам эта деталь ужасно нравится: они переспрашивают «Как-как тебя зовут? Анджей?» Шуточка повторяется не раз – и без следа уничижения; так шутят только над своим. И это притом что, по долетающим слухам, Анджей борется в театре за дисциплину и порядок. Представляете себе?

Не знаю, что сейчас думает артист Ш. про волшебников (хотя грешным делом интересно, как он относится к новоприобретённому амплуа «внезапно заговоривший паралитик»: Бубень упорно назначает его именно на такие роли). Но обойдясь без лести, провести Бубеня по рангу чудотворцев не получится. У того же упомянутого Марчелли мне довелось видеть несколько сцен, отмеченных высшим вдохновением, именно что чудесных; но довелось также наблюдать, как лень ему тянуть логическую нить, как легко он обрамляет найденное жемчужное зерно навозом театральных штампов и прочей малоценной ерунды. И это у него из спектакля в спектакль. У Бубеня я не припомню ни единой волшебной сцены, но вижу, как он работает над своими ошибками. Раскоординированность актёрского существования в «Саранче» сменилась острым и внятным ритмом «Даниэля Штайна» и «Курса лечения». Развязность эксцентрики «Русского варенья» в «Курсе лечения» преобразилась в аккуратно отмеренные дозировки: минимум педали, маски допускаются, хари – нет. Что же до «Штайна», то здесь главным изъяном представляется как раз совершеннейшая гладкость, калькулированность спектакля, просчитанность зрительской реакции. Не хватало ощущения риска – в «Курсе лечения» его с лихвой.

Проще всего, конечно, написать об этом спектакле фельетон. Можно заклеймить невнятицу фабулы: то ли прописанную в литературном первоисточнике польского прозаика Яцека Глэмбского (если транскрибировать по правилам: Глебского), то ли полученную в инсценировке. Можно обрушиться на главного героя Анджея Майера. Артист Андрей Феськов – обаятельнейший тип, и куда пропало это обаяние? Он играет человека почти без свойств, без привычек, без определённой речевой манеры. Трудные психологические кульбиты, предпосланные Анджею Майеру ходом действия, при таком раскладе обречены быть сыграны формально; размытый рисунок роли – конечно, вина режиссёра. Можно фельетонировать явление всевечной поп-иконки Мэрилин Монро с её «пум-пум-пи-ду» посередь приёмного покоя психлечебницы; а можно – бесстыжий кичевый финал, лёгкий шок для изысканной публики.

Но поводов для фельетона вокруг и так предостаточно. Как и спектаклей с невнятной фабулой. Только её принято венчать дешёвым кичем – слезовыжиманием, монологом с соплёй, под «Аве Марию» или «Санта-Лючию». А у Бубеня кич хороший, нонконформистский, отдалённо напоминающий хипповский хеппенинг. И «пум-пум» мы слышали неоднократно в разных театрах, но за ним следовала многозначительная пауза минут на десять, а в «Курсе лечения» за десять минут уже рушатся миры. И сколько смачных актёрских эпизодов! Буйный параноик Дмитрия Воробьёва носится по сцене бешеной мерцающей голограммой, а кроткий прилипала Михаила Николаева исполняет при нём нечто вроде грамматической роли послелога. Специалист по лукавству Сергей Лысов ласково шаржирует пожилого циничного эскулапа. Елена Мартыненко ко множеству своих актёрских лиц добавляет пустое и серое лицо жены Майера – дуры и предательницы. Татьяна Малягина с пугающим правдоподобием симулирует шизофрению. А труппа, – труппа слаженна, что для здешних многофигурных спектаклей новость, труппа сдержанна, даже элегантна. Да та ли это труппа? Вот какая штука…

http://www.alexandrinsky.ru/magazine/rubrics/rubrics_251.html