Даниэль Штайн, переводчик - Трудности перевода // Город 812. 2008. № 16, 15 – 21 декабря

В одном издании наткнулась на фразу, катастрофическую в своей нелепости: «Выход романа Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» произвел эффект разорвавшейся бомбы». Христианнейший подход, что и говорить. Критерий успеха: если своим произведением ты не «взорвал бомбу» – зачем и трудиться-то было?..

Попытаюсь по мере сил всех успокоить: Анджей Бубень бомб не взрывал. Вообще его приход в Театр сатиры на Васильевском острове осуществился довольно тихо и сенсациями не сопровождался. Оно бы и хорошо, но скромность в театре давно дискредитирована чередой бездарей-бездельников. А ведь сделано новым худруком уже немало. Во-первых, театр сменил имя – с длинного и недостоверного (ну какая сатира? кто там был сатирик?) на человеческое, питерское, – просто театр на Васильевском. Во-вторых, потихоньку стала меняться не только репертуарная логика (а афиша долгие годы формировалась по известному принципу бузины в огороде и киевского дядьки), но и сам способ работы с текстом. В-третьих, театр обзавелся хитрыми конструкциями, позволяющими сооружать зрительный зал нестандартной величины. В-четвертых, Бубень всерьез занялся собиранием труппы (еще пару-тройку лет назад, несмотря на то, что в Сатире работало несколько отличных артистов, на сцену выходил бог знает кто и делал черт знает что). В-пятых… это театр. Теперь такой театр – есть.

Ну так вот о бомбах… Понятно, что инсценизация нашумевшего романа – затея выгодная с любой точки зрения. Кроме, пожалуй, одной: трудно избежать упреков в конъюнктурности, да к тому же есть опасность разделить с автором романа все его ошибки. Но театру на Васильевском нет нужды оправдываться: Людмила Улицкая – «просто» любимый, постоянный автор этого театра. В прошлом сезоне Бубень поставил ее пьесу «Русское варенье», в этом – «Даниэля Штайна». Какие тут вопросы?

Один, главный. «Русское варенье» – плохая пьеса, а «Даниэль Штайн» – скажем так, весьма спорный роман. А спектакли – удачные, причем каждый по-своему.

Квазиинтеллектуальное капустничество на чеховские темы в «Русском варенье» Бубень по мере сил освободил от излишней многозначительности, персонажи перестали быть подмигивающими каламбурами, некоторым из них удалось даже и вовсе стать людьми, причем – на диво обаятельными (Маканя Надежды Живодеровой – бесподобна).

В «Штайне» результаты инсценизации едва ли не более впечатляющие. Многоголосие романа Улицкой (то и дело грозящее перерасти в какофонию), бесконечную череду писем, свидетельств, документов (вымышленных по большей части) и иных подробностей, слишком многочисленных, чтобы оставаться убедительными, Бубень отверг, расчистив место для шести персонажей, личные сюжетные линии которых пересекаются в единой (седьмой) точке – все они так или иначе связаны с Даниэлем Штайном, переводчиком. Теперь каждый «голос из хора» слышен отчетливо. Одиночество, богооставленность, эгоизм, одержимость, надежда на личное спасение, воля к самоосуществлению – все оттенки «самости» обрекают шесть персонажей (помимо поисков Автора и – в некоторых случаях – его обретения) на строго монологическое существование.

На сцене все находятся одновременно – но никто никого не слышит и не видит. В дантовом аду грешники тоже не так чтобы очень активно беседовали друг с другом – нужен был Вергилий и его спутник, чтобы они могли заговорить. Для этого тут и нужен Даниэль Штайн, переводчик. Только он видит и слышит – каждого. Это простой прием, но было бы ошибкой утверждать, что он впрямую продиктован строением романа.

Осуществить упование, дать надежду на то, что есть «тот, кто знает всех» – с такой простодушной наглядностью это можно сделать только в театре. Чем проще прием – тем он больше напоминает о чуде.

Устроить одновременный показ семи моноспектаклей в форме литмонтажа, не поддаться классическому соблазну отечественного театра начать «строить отношения» – это риск. Но простота в спектакле Бубеня – осмысленная. Куда менее насыщенными смыслом и символичными оказываются как раз акцентированные детали, «эмблемы» персонажей: кактус в горшочке, с которым (под портретами вождей мирового пролетариата) живет озлобленная коммунистка Рита Ковач (Наталья Кутасова), тома основоположников марксизма и швейная машинка сиониста Гершона (Михаил Николаев), назойливые парикмахерские ухищрения мещанки Эвы (Татьяна Калашникова), жест самобичевания фанатика Ефима (Артем Цыпин)…

Навязчивый символизм обременяет и сценографическое решение: пол устелен густым слоем серого пепла (нельзя класть под ноги то, что может напомнить о газовых печах), в прологе каждый из героев высвобождается из зловещего «дементорского» балахона…

Эта въедливая настойчивость там, где доказательства не требуются, – издержки не только грубоватого подчас режиссерского решения (каждая деталь должна быть выразительной и «вырастать в тему!» – одна из негласных заповедей отечественной школы). Тут дело еще и в особенностях «советской религиозности», опасном неофитском энтузиазме, спровоцировавшем ряд упреков в адрес автора романа Людмилы Улицкой, «экуменизм» которой порой оказывался безграничным до абсурда.

Но в спектакле театра на Васильевском многие вопросы оказались сняты. Как ни странно – средствами старого доброго психологического театра. «Показать, как меняется герой от начала к концу спектакля» – классическая задача. Но в этом сюжете и так, как это делает, допустим, потрясающая Елена Мартыненко (Хильда, внучка военного преступника) – означает сыграть преображение личности, радостное путешествие души. «Присвоить» (до деталей) биографию персонажа и буквально «воплотить» его на сцене – означает создать не «правило, но человека».

Правила, принципы могут быть неверными, даже опасными, их можно осуждать, но человека, убедившего в том, что он – жил, отрицать невозможно. «Я – Даниэль Штайн», – говорит Дмитрий Воробьев. И с той уникальной степенью достоверности, которая в сегодняшнем питерском театре мало кому так доступна, продолжает рассказывать и про свой побег из оккупированной фашистами Польши, про службу в гестапо, про организацию освобождения еврейского гетто, про обращение в католичество, службу в Израиле, про литургию на иврите…

Про то, что его, Даниэля Штайна, однажды предпочли взять в духовную академию вместо другого юноши: «Его звали Кароль Войтыла», – уточняет брат Даниэль и с привычной воробьевской сердечностью вглядывается в лица зрителей: может, кто слышал? И от этого взгляда персонажей в спектакле становится куда больше, чем семеро.

http://www.online812.ru/2008/12/18/003/