МЕЖДУ ИДОЛОМ И ИДЕАЛОМ


     Некий театральный критик иронизировал, перефразируя знаменитый чеховский монолог: «Если бы знать, если бы знать, зачем люди в тысячный раз ставят Чехова…» В спектакле «Дядя Ваня» Театра на Васильевском  вопрос «зачем» не стоит. Владимир Туманов поставил спектакль о поисках идеала, о метаниях души между идолом и идеалом, о пути человека к самому себе, к сущностному и непреходящему.
   Режиссер спектакля наполнил «сцены из непрожитой жизни» открытыми эмоциями, взрывами страстей, явив на сцене скрытый в повседневном течении жизни драматизм, напряженные линии взаимоотношений. В этом спектакле человеческое страдание заявляет о себе громко, во весь голос. Герои спектакля страдают от несовершенства окружающего мира и от собственных несовершенств, порой стыдятся себя, порой горько иронизируют над собой, порой лицедействуют, обманывают и обманываются.
Художник-постановщик Елена Дмитракова создала сильный и впечатляющий сценографический образ, который точно передает атмосферу, настроение спектакля, подчеркивает характеры и взаимоотношения героев.
    На сцене множество перевернутых табуреток, словно остатки вырубленного вишневого сада. Похоже, усадьбе Войницких еще больше подошло бы название Пеньки, чем усадьбе Гурмыжской из «Леса» Островского. А может, это знак того, что суть понятия перевернута, прямо противоположна основному назначению.  Задник задрапирован сине-зеленым арьерзанавесом, оттуда, как из подводного царства (вспомним, что Елена по Чехову – русалка) или зазеркалья выплывают герои спектакля, к коим в полной мере можно отнести определение Астрова «чудаки». 
     Группа лиц – Серебряков с чадами и домочадцами - напоминает пеструю птичью стаю, нескладно голосящую песню про солнце. Это «О, соле мио» пройдет рефреном через все сценическое действие, приобретая порой ироничный оттенок, порой контрастируя с настроением  происходящего. А сейчас  Серебряковы вернулись с прогулки, и хотя они нарядные, красивые, беспечные и беспечальные, сияющие приветливыми улыбками, все равно  видно – в дом вошли чужаки, это вторжение.

    У каждого персонажа спектакля свой эффектный выход. И хотя трудно назвать в буквальном смысле выходом появление Войницкого, но мизансцена, безусловно, впечатляет. Герой Михаила Николаева появляется из-под стола, и зритель не сразу догадывается, что этот тяжелый, одурманенный водкой и нездоровым сном человек –  и есть дядя Ваня. Нянька Марина (Татьяна Малягина) умывает дитятко, истово что-то приговаривает, отчитывает, прежде чем отпустить в хоровод праздных лицедеев, комедиантов. Ведь, кроме нее, в этом спектакле притворяются, кажется, все, даже Соня и сам дядя Ваня – когда желают скрыть искренние чувства и неподдельную боль.

    Серебряков (Михаил Долгинин) играет роль первого петуха в курятнике, с его волей и капризами всем приходится считаться по определению. Он и наскакивает на Елену по-петушиному, а в финале уйдет со сцены и вовсе прокричав «кукареку». Заурядный человек по неразумению был назначен окружающими на роль таланта и пророка. Он и пытается играть эту роль – неубедительно и бездарно.  Профессор, лишенный должности и кафедры становится никем. Не получается из него и трагической фигуры, этакого Лира без королевства. 

   Елена (эту роль играют в очередь Елена Мартыненко и Екатерина Зорина)   – умная, талантливая, недобрая – надела на себя маску равнодушной красавицы, которая от ленивой скуки готова откликнуться и на ухаживания дяди Вани, и на призыв Астрова.  В чем она не притворяется, так это в равнодушии и даже презрении к ничтожному мужу.

    Язвительный, саркастичный, устало отмахивающийся от прекраснодушных мечтаний и иллюзий Астров Сергея Лысова тоже не без греха – бравирует профессиональной и общественной деятельностью, рисуется перед Еленой, знаменитый монолог о лесах произносит, дабы произвести на нее впечатление. «А как иначе обнимешь красивую женщину?»

    Мария Васильевна, матушка Войницкого (прекрасная работа Натальи Кутасовой), бьющая всех по голове, баюкающая букет цветов, как ребенка, возможно, действительно сошла с ума в этом перевернутом мире, но, похоже, все же притворяется безумной. Иначе вряд ли стал бы дядя Ваня язвить больную мать резкими фразами.  

    Почти у всех притворщиков в спектакле есть моменты истины: в искреннем порыве устремляются друг к другу Елена и Астров, с непритворно проникновенной интонацией  Астров говорит дяде Ване о том, что «наше положение безнадежно», нежно прижимает к себе бедного сына пришедшая в сознание матушка. И совершенно осознано, логично в сцене прощания снимает с себя колокольчик сумасшедшей и вешает на шею Елене.

    И, наоборот, у самых  искренних героев есть сцены лицедейства. Соня (Наталья Корольская/ Надежда Кулакова) неловко и неуклюже пытается подражать Елене Андреевне. Дядя Ваня обряжается в скатерть, как в тогу, вперяет гневный перст в Серебрякова, чтобы затем перейти к самому больному, взрывному монологу, кульминационному выплеску эмоций – о непрожитой жизни, ложных идеалах, обманутых надеждах, невоплощенных духовных силах… Тога, гневный жест – комично. И рядом – такой всплеск, взрыв отчаяния!

    И только нянька Марина Татьяны Малягиной от первого до последнего момента верна себе. Она хранительница устоев дома, из  которого ушел уют, ушла живая жизнь, читай – хранительница жизни. Героиня Малягиной далеко не благостна, это суровый, ригористичный,  требовательный страж порядка, она одинаково строга и к Серебрякову, и к дяде Ване. Стоит видеть, как в сердцах, сверкнув глазами, выговаривает она обоим скандалистам: «Ишь, расходились, гусаки!» Истинные чувства проявляются в том, как почти ритуально, будто святой водой, омывает она лицо Войницкого в начале спектакля и после ссоры с Серебряковым. Кажется, она одна знает, в чем ее призвание и предназначение. Ее фраза о лапше, которую давно не ела, тоже звучит ритуально, как тихий гимн укладу, основанному не только на привычке, но и христианском долге: «Все своим порядком, как у людей… по-христиански». Ее служение – без изъяна, вера – без сомнения, существование – без иллюзий, но и смирение – без кротости, сурово звучит в ее устах: «Все мы у бога приживалы!». В финале спектакля нянька засыпает в неловкой, неудобной позе на сдвинутых табуретах – ее миссия выполнена, она больше не в состоянии ничего изменить, уже и ритуалом, заведенным порядком дом не сохранишь. То, что на поверку христианское смирение не ведет к спасению, по сути, оборачивается подменой веры – не вина Марины, слишком долго живет она в этой ненатуральной среде.    

   На стыках ложного и истинного, притворства и искренности мерцают скрытые смыслы, возникают и комические эффекты, и  трагические ноты спектакля Владимира Туманова. Выстроенное в рамках классического психологического театра, действие то и дело «уклоняется» в сторону острохарактерных, гиперболизированных приемов, какой-то   даже опереточной эстетики, сохраняя органичность и верность главной мысли.

   Протагонистом спектакля, безусловно, стал Войницкий Михаила Николаева – брюзга и ворчун, наивный ребенок и мудрец, аскет и пылкий влюбленный, труженик и лентяй, боящийся изменить инерцию жизни, в которой давно не видит смысла. (В отличие от Марины, для которой порядок и есть смысл).  Ведь боязнью жизни, душевной ленью, а не только чувством долга во многом объясняется многолетнее служение благу Серебрякова, оказавшегося дутой фигурой, фикцией, ложным кумиром. «Когда нет настоящей жизни, то живут миражами», – признается дядя Ваня.  Жажда идеала, стремление наполнить жизнь высоким смыслом, служением значительной идее, привело к подмене целей, созданию идола, кумира. Свергнув прежнего идола, он уже на себя проецирует искаженный масштаб личности, выкрикивая, что из него мог бы получиться Шопенгауэр или Достоевский. В своих криках, что он талантлив, он как будто проживает несостоявшуюся жизнь. Обманным спасением, ложным идеалом, миражом оказывается все – дружба, любовь, долг, даже привычная рутина. В своем разочаровании, одиночестве он испытывает вполне понятное желание внимания и сочувствия.  Которого не получит даже от лучшего друга – Астрова. 
   Пропущенная жизнь, глубинная драма мужчины, которому не удалось стать опорой и поддержкой ни для кого (а ведь хотел быть сильным и нужным, мечтал стать заступником  Елене:  – Теперь оба мы проснулись бы от грозы; она испугалась бы грома, а я держал бы ее в своих объятиях и шептал: «Не бойся, я здесь»). Уже нет сил нести свой крест, заклинание «И старого долга осталось два семьдесят пять…» Войницкий произносит совсем безжизненным голосом.   Все долги уже отдал…
Способностью к поступку испытываются герои спектакля. Астров был готов к тому, что казалось поступком, но – не случилось. Елена – не решилась. «Улететь бы вольною птицей от всех вас, от ваших сонных физиономий, от разговоров, забыть, что все вы существуете на свете… Но я труслива, застенчива», – признается она.  Для дяди Вани поступком стал не выстрел в профессора, заранее обреченный, как запоздалый, бессмысленный бунт, не кража морфия, заведомо разоблаченная, а сознательное избавление от иллюзий. Даже от такой иллюзии: «Проснуться бы в ясное, тихое утро и почувствовать, что жить ты начал снова, что все прошлое забыто, рассеялось, как дым. Начать новую жизнь…». Это уже не смена миражей, не самообман, а мечта, осознаваемая как несбыточная.  Знать жизнь такой, какая она есть, не строить иллюзий – подлинное мужество. И Войницкий Михаила Николаева оказывается способен на трагическое отрезвление.

   Звучит знаменитый монолог Сони: «Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах…»  И происходит  почти мистическая метаморфоза. Огромный стол, являющийся  центром действия спектакля, проваливается посредине, в возникшую воронку втягивается тяжелая скатерть, словно сворачивается материя бытия, и в проломе, словно воскреснув в иной реальности, возникает дядя Ваня, шепча слова молитвы, мольбы, освободившись от того, что отягощало душу. По сути – это обращение к вечности, горькое просветление, вероятно – по ту сторону жизни.  Ведь небо в алмазах – уже на нездешних просторах.

   Дядя Ваня в исполнении Михаила Николаева проходит эволюционный путь от ложных кумиров к освобождению от иллюзий, перед ним, возможно, брезжит свет истинной веры… Обретенной после того, как его непрожитая жизнь оказалась исчерпанной.
Своеобразной метафорой этого преображения служит и мизансцена постфактум, уже на поклонах – рука Войницкого, протянутая Елене, и ее светлая милосердная улыбка. Может, они не заслужили счастья. Но заслужили покой. «Мы отдохнем…»

   Известно, что те или иные пьесы Чехова начинают выразительнее звучать в определенные времена. «Дядя Ваня» оказался весьма ко времени в нашу эпоху ложных ценностей, разобщенности, отчужденности людей, оскудения душ.  Владимир Туманов в спектакле поставил неутешительный диагноз духовному состоянию общества, подарив в финале лишь метафизическую надежду. Но все-таки надежду.

Татьяна Ткаченко, театровед