ВОЙТИ В ОСОБОЕ СОСТОЯНИЕ

На Камерной сцене Театра на Васильевском состоялась премьера спектакля «Чайная церемония» в постановке Владимира Туманова. На премьеру приезжал автор пьесы Александр Строганов.

Драматург, поэт, писатель Александр Строганов занимается литературной деятельностью свыше 30 лет. Автор более 50 пьес. Лауреат множества литературных премий за достижения в области драматургии.  Доктор медицинских наук. Профессор кафедры психиатрии Алтайского государственного медицинского университета. Создал оригинальное направление в психотерапии - трансдраматическую терапию, представляющую собой универсальную схему трансформаций театральных систем в психотерапевтические методы. Направление  драматургии, разрабатываемое Строгановым, названо в литературной критике парареализмом. Спектакли по его пьесам ставились в Москве, Петербурге, за рубежом.

-Александр Евгеньевич, правда ли, что вы никогда не вмешиваетесь в репетиционный процесс и позволяете режиссерам кроить ваши пьесы? Разделяете ли вы мнение Василия Аксенова, который говорил, что ни один автор по определению не может быть доволен перенесением своего произведения на сцену или экран, поскольку это разные виды творчества?
-Вряд ли нуждается в доказательствах, что сегодня не существует в мире ни одной постановки Чехова или Шекспира, скрупулезно следующей тексту, даже если за дело берется очень бережный режиссер. А что уж мне говорить? Поэтому успокойтесь, друзья дорогие, у меня нет никаких авторских страданий, каждый спектакль - это отдельная история и совершенно самостоятельный вид искусства, не требующий  вмешательства драматурга.  У меня есть очень хороший друг Карен Мовсесян, московский режиссер, который ставил мои пьесы, он говорит: «Саша, либо ты приходишь с первого дня репетиций и больше не выходишь из зала, либо приходишь уже только на премьеру. Давай все обсудим предварительно, но на этом наши творческие контакты заканчиваются». И это, на мой взгляд, правильный подход.
Мне очень близка позиция Александра Моисеевича Володина, который говорил: «Я как ребенок радуюсь на каждом спектакле по моей пьесе». Есть несколько уровней восприятия, самый простой уровень, когда видишь и слышишь, как творческие люди, актеры, проговаривают твой текст с чувством, с выражением, вложив частичку своей души, а зал на это реагирует, и этого вполне достаточно для счастья. Итальянский сценарист и режиссер Чезаре Дзаваттини говорил: автор рожает сценарий, как ребенка, в муках, а потом приводит этого ребенка за ручку и отдает его на воспитание режиссеру.  И пьеса существует в нескольких  ипостасях – как материал для театра и как литература. Я очень внимательно отношусь к ремаркам по той простой причине, что хочу передать режиссеру то настроение, которое присутствует во мне, когда я это создаю. А возможно, прежде всего, для себя, чтобы этого не забыть. А когда будет создана атмосфера с определенной энергетикой, вот потом уже режиссер, что хочет, то и делает. Моя задача выполнена. Но есть и читатели, которые увлечены драматургией, их немного, так же, как поклонников поэзии, они читают написанное по законам литературы произведение, такое же как рассказ, повесть. А в театре свои законы, своя жизнь. Работа автора с режиссером чрезвычайно сложна, она исходит из многих обстоятельств: подбор актеров, работа художника, музыкальный ряд… Уже выстраивается совершенно специфическая конструкция. Можно, предположим, на тему апрельского дня написать живописное полотно, можно сделать скульптурную композицию или коллаж, и все это будет отражать тему. Если режиссер берет текст и понимает, что здесь главное это звукопись, атмосфера, которая возникает в казалось бы впроброс построенных диалогах, а сюжет не главное, все сюжеты, как говорят, есть в Библии, тогда абсолютно точно возникает то звучание, которое мне хотелось бы услышать. Оно тоже может быть исполнено по-разному, это может быть виолончель, джаз, народные инструменты, все зависит от режиссерского подхода. А дальше радость, большая, великая, совершенно искренняя, хотя я вижу какие-то огрехи, они всегда существуют, но это настолько мизерно по сравнению с явлением совершенно независимого, самостоятельного произведения искусства. И от этого уже не избавиться, если один раз в эту воду вошел и почувствовал этот яд театральный, то уже отравлен на всю жизнь.
-Может быть, в вас говорит и режиссер, вы ведь поставили в Барнауле несколько спектаклей?
-Это было мучение жуткое, я работал только со своими тестами, иначе я бы ни за что не взялся, поскольку у меня нет режиссерских амбиций.  На самом деле я пошел навстречу актерам, которые читали тексты и хотели попробовать их сыграть, но не могли найти режиссера, который  взялся бы за этот материал. Есть такое мнение: Строганов маргинален одинаково и по отношению к новой драме, и по отношению к классической драматургии, и там, и здесь выпадает из гнезда, поэтому его не понимают ни в том, ни в другом случае. И действительно, меня жизнь сталкивала только с несколькими людьми, которые по-настоящему проникались этого рода драматургией. Например, Саша Минаев в Праге поставил три спектакля. Но когда люди погружаются в процесс, они моментально проникаются сутью, там просто нужно уяснять, что главное в этой драме - не сюжетная линия, а атмосфера. Если говорить условно, то, возможно, это ближе к театру Михаила Чехова или направлению Анатолия Васильева, пусть это и не соответствует правильной театральной теории.
-В журнале «Современная драматургия» недавно было опубликовано ваше интервью и пьеса…
-Да, со вступительным словом петербургского автора Сергея Носова, я ему очень за это благодарен. Мы с ним в давних хороших отношениях, на сцене московского «Старого театра» упомянутым мной Кареном Мовсесяном были поставлены и пьесы Носова, и впервые моя «Чайная церемония». Получился интересный, своеобразный спектакль, как мне кажется.
-Это там играла Илзе Лиепа?
-Да. Она очень прониклась этим материалом, вообще, людям музыкальным он наиболее близок. Понимаете, эта драматургия по законам музыкального жанра существует.
-Режиссер Роман Смирнов сейчас ставит в нашем театре музыкальный спектакль с рабочим названием «Марафон, или Русские горки». А в свое время он поставил в Александринке вашу «Орнитологию».
-Это был хороший спектакль, он выдержал проверку временем, в нем такие разные по психофизике, мировосприятию актеры как Игорь Волков и Сергей Паршин чувствовали себя вполне комфортно, Роман очень здорово добился неожиданного эффекта от такого соединения.
-Кто вам интересен из современных драматургов?
-Драматургия развивалась по своим законам. Для меня система эта строилась следующим образом: была великая история театра ХХ века, основоположником и базовой фигурой которой являлся Антон Павлович Чехов.  Из Чехова вырос русский психологический, атмосферный театр, Чехов освободил, раскрепостил искусство диалога, что привело впоследствии к возникновению собственно театра абсурда во всех его проявлениях, начиная  с Беккета и кончая Пинтером, которые очень отличаются друг от друга. Потом пошла целая плеяда постабсурдистов, будем так говорить, я туда в какой-то степени отношу Нину Садур, хотя это совершенно отдельная линия. Потом вдруг произошел какой-то жуткий обрыв, словно музы в силу каких-то причин замолчали. И вдруг каким-то непонятным для меня образом вывалилась «новая драма», которая не представляла из себя ничего нового в том, что касается тем. Ибо темы эти, скажем, звучат у Теннесси Уильямса, но они написаны великим слогом, там выстроены сложные психологические взаимоотношения. Я могу, предположим, «Трамвай Желание» смотреть 15 раз с разными исполнителями, я знаю, какая ужасная развязка меня ожидает в финале, но каждый раз этот ужас настигает меня по-новому, потому что это филигранная литературная работа. А здесь вдруг вываливается масса авторов с подростковым мировоззрением, которые очень плохо представляют себе, что такое литература вообще,   для них изящная словесность – это пустой звук, они быстро схватывают на лету площадную брань и думают, что это вот и интересно людям. И начинается какое-то великое оглупление человечества. Я вообще считаю, что человечество глупеет на глазах,  обратите внимание, как изменились люди: если в средине 19-го века детишек маленьких  одевали как взрослых, чтобы они старались быть джентльменами в 7-8 лет, то сейчас взрослые стремятся одеваться, как ребятишки… И вот пошел ряд этих незрелых авторов, где юмор ниже пояса, сюжеты взяты из пригородной, криминальной жизни. Эти ужасы, это увлечение физиологией, наверно, шокировало бы меня, если бы я не имел медицинского образования. То, что людям это  интересно, можно увидеть по рейтингам передач типа «Чрезвычайное происшествие». Да, такой негатив присутствует в мире, но в этих пьесах все им и ограничивается, здесь нет ни философской подоплеки, ни психологического исследования персонажей.
Произошел какой-то обрыв, и в этом вакууме оказались такие личности как, в частности, Нина Садур. У нее нет прямых учеников и последователей, а ведь с одной стороны эта линия ведет к абсурдистам, с другой стороны – непосредственно к Андрею Платонову. А ведь на Платонове и обрыв русской прозы случился… Появляются новые имена, скажем, Ярослава Пулинович, может, через нее что-то произойдет.
А еще вот такая простенькая мысль: ребята, а я? Я же вот он, я никуда не делся, занимаюсь этим много лет, у меня есть какое-то свое развитие… Очень трудно жить с постоянным  ощущением того, что, все что ты делаешь, просто не замечается. Те же настроения у Нины Садур, она мне рассказывает: «Саша, я приезжаю в Японию, там мое имя знают, они вообще внимательно следят за русской литературой». И ко мне прекрасное отношение   среди эмиграции, выходят книги в Германии, в Чехии, а у нас как будто нет такого автора.
-Может быть, потому, что вы живете в Барнауле, городе славном, но далеком. Не возникает желания перебраться поближе к театральным центрам?
-С этим я, вероятно, опоздал… Понимаете, уже наступил тот возраст, когда простые вещи становятся важными, например, проблемы медицинской, юридической помощи… В Барнауле я профессор на кафедре, у меня есть ученики. Кстати, защищал докторскую диссертацию я в Петербурге, в НИИ имени Бехтерева. В Питере дочка живет, я с ней стремлюсь воссоединиться. Но все же трудно бросить все и, скажем, ворваться в театральную среду, где я все равно всегда буду чужаком. Поэтому я очень практично смотрю на подобного рода вещи и, к сожалению, оптимизма по поводу такого переезда у меня нет.
-Обращает внимание удивительная интенсивность творческой деятельности, притом, что по основной профессии вы врач-психиатр. Возможно, какие-то психологические практики помогают интенсивно работать?
-Во-первых, перемена рода деятельности - это лучшая форма отдыха. Хотя есть разные точки соприкосновения, столпы старой, классической школы психиатрии говорили, что история болезни должна быть написана так, чтобы взяв ее в руки через 50 лет, можно было живо представил себе больного. То есть, сам по себе это литературный труд. В этом смысле у меня внутренних противоречий не возникает, я стараюсь и своих учеников настраивать, чтобы история болезни была написана как литературное произведение.
А с другой стороны, медицина - совсем другого рода деятельность, но отдыхать от нее просто  лежа на диване и глядя в потолок для меня мучительно. Во мне еще горит огонь желаний заниматься творчеством, и я всегда откликаюсь на это. К тому же я прекрасно понимаю, как быстро летит время, на моих глазах многие талантливые, интересные люди в довольно раннем возрасте прекращали свою творческую деятельность. Я знаю, что однажды это и со мной произойдет, и мне очень хочется успеть что-то сделать, потому что постоянно преследует ощущение, что я вообще еще ничего не сделал. Все время ловлю себя на мысли, что все написанное никуда не годится. Этот перфекционизм - бесконечная история, я все время догоняю то, чего хотелось бы достичь и никак не могу догнать. Такая вот особенность… А каких-то специальных упражнений нет. Я естественно так существую.
-В чем суть разработанного вами метода трансдраматической терапии? Вы строите его на театральных системах великих режиссеров, на системе Станиславского?
-Не только на системе Станиславского, на любой театральной методике, включая Брехта, Мейерхольда, Михаила Чехова, была мысль обратиться к учению Ежи Гротовского. Мне очень нравится высказывание по поводу того, что система Станиславского создана для бездарных актеров. Потому что талантливому от природы актеру, по сути, никакая система не нужна. Но обучить способного человека, конечно, можно. Самое главное звено в любой системе - это подготовка будущего актера, то есть, будущего нового человека.  Человек, приходя в театральное училище, ничего не умеет, но через четыре года он в нужный момент может заплакать, засмеяться, войти в образ, и вот эта метаморфоза, которая происходит за период работы мастера и будущего актера, для меня самое важное и интересное. Я взял и переложил эти процессы на рельсы медицины. Если мы сменим алгоритм трансформаций (поэтому -  трансдраматическая терапия), если поменяем мастера на врача, а будущего актера - на пациента, если возьмем в качестве драматургического материала не пьесу, а историю болезни, то сможем заниматься не просто лечением неврозов, а параллельно с этим серьезной психологической коррекцией.  Задача - обучить человека правильно существовать в тех или иных предлагаемых обстоятельствах. Это касается огромного количества невротических расстройств, поскольку психологических травм множество, и каждый день все новые появляются. Бессмысленно спрашивать у человека ХХ века есть ли у него невроз, надо лишь уточнять, какой именно.
Говорят еще, что психотерапевт - это священник атеистического века. На сегодняшний день искренне верующих людей все равно немного. А человеку нужно опереться на кого-то. Врач, занимающийся индивидуальной психотерапией, должен делать это со знанием определенных законов. И я обратился к законам театра. Это может быть описательная или эпическая терапия, если обратиться к теории Бертольда Брехта. Человек просто берет и на бумаге описывает свои проблемы, психодраматические травмы, а в процессе начинает невольно задумываться о правилах правописания.  И вообще сам по себе процесс описания для многих большая проблема, которую нужно преодолеть, если человек совершает такой поступок, это уже мощнейший отвлекающий момент. Так дезактуализируется сама по себе ситуация, человек отвлекается от нее. Потом это может быть комическое описание, когда он уже сможет посмеяться над своей проблемой…
Эта индивидуальная психотерапия, где работают врач и пациент, наиболее действенна и результативна, в конечном итоге получаем человека, который справляется с неврозом и  подкрепляет свой психологический иммунитет знанием определенных приемов для  использования в разных жизненных ситуациях. А база всего - театральные системы, и в этом смысле низкий поклон Станиславскому и другим реформаторам театра, они сделали великое дело для медицины.
Вообще, вся эта история могла бы оказаться бредом, если бы не город Петербург, не институт имени Бехтерева и не великий ученый Борис Дмитриевич Карвасарский, который это открытие оценил, поддержал, позволил мне защитить докторскую диссертацию. Я издал на эту тему две монографии - одну в России, другую в Германии.
-Вернемся к премьере «Чайной церемонии». Вы часто говорите, что ваши пьесы сродни музыке. Но и музыку нужно чувствовать и понимать. Надеетесь ли вы на понимание зрителя?
-Я знаю одно, когда музыка попадает, скажем, в ассонанс, когда возникает у человека эмпатия с этими звуками, наибольшую активность проявляют подкорковые процессы, подсознание начинает работать. Подсознание выносит на поверхность массу вопросов, пожалуй, это самое главное. Ответов может не быть, вопросы могут быть забыты, но все равно они будут как-то влиять на человека. И, возможно, лучше всего из видов искусства так воздействует музыка. Многим известно это явление, когда, например, от «Болеро» Равеля люди приходят в экстаз, переживают особое состояние, катарсис. Мне хотелось бы, чтобы каждый зритель «Чайной церемонии» услышал ту мелодию, которая соответствует состоянию его души, наиболее гармонична на сегодняшний день. Главное, надо постараться довериться тому действу, которое будет происходить на сцене, не напрягаться по поводу того, что хотел сказать этим автор и режиссер, а войти, как на хорошем концерте, в особое состояние, которое предполагает тот музыкальный текст, что я попытался написать.
Что я выстраивал намеренно, так это взгляд европейца на восточные традиции. Того материала, который звучит со сцены, вполне достаточно, чтобы схватить мысль.  Но если этот текст с его восточной приправой и специфическим ароматом останется только на уровне эмоционального восприятия, то будет вполне достаточно.
Меня порой упрекают в пренебрежении прозой жизни. Но в любой ситуации, в любое время тонкие миры никто не отменял. Да, очень сложно абстрагироваться от ужасов окружающей жизни, особенно, когда находишься в их очаге.  Я вам скажу, что первые 15-20 дней событий на Украине я не выключал новостные каналы, и меня охватила жуть, я не мог ничего писать. Но потом понял, что нельзя поддаваться этому ужасу. Это испытание, которое происходит с нами постоянно, на моем веку большой войны не было, только локальные, но, с другой стороны, ведь спокойных времен не было никогда. И слава тем творцам, кто, несмотря на происходящее, умудряются сохранять в себе чистый звук, это  все равно понадобится человечеству, это необходимо человеку. Бывают проблемы, испытания в личной жизни – развод, смерть близких, бывают социальные потрясения, но, в конечном итоге, мир не рушится, пока человек умеет сохранить в себе высокое звучание.  

Беседовала Татьяна Коростелева