О тех, кого помню и люблю

   В мае 2015 года отмечает юбилей создатель и бессменный художественный руководитель  Драматического театра на Васильевском, заслуженный деятель искусств России Владимир Словохотов. И созданным им театр недавно отметил свое 25-летие, что является еще одним свидетельством неразрывной связи творца и созданного им театрального детища. 
Биография Владимира Дмитриевича богата событиями, встречами, дружбой с замечательными людьми, память о которых он свято хранит. 


-Владимир Дмитриевич, что, прежде всего, вспоминается накануне юбилея?
-Вспоминаются учителя, вспоминаются люди, с которыми шел по жизни. Мне кажется, что богатство человека, особенно человека в моем возрасте, невозможно оценить никаким количеством денег или шкалой славы. Как известно, единственная роскошь – это роскошь человеческого общения. Главное богатство – то, что в тебя вложили прекрасные спутники жизни.  Мне в этом смысле фантастически повезло.  Очень повезло с педагогами, наставлявшими меня, когда я уже работал в театре. Называю имена двух человек, которые вошли в мою жизнь главными людьми, наряду с родителями и моей семьей. Это Ксения Владимировна Грушевицкая и Давид Лазаревич Либуркин.
    Ксения Грушевицкая -  коренная петербурженка, известный режиссер, человек высочайшего образования, утонченной культуры, настоящий просветитель и выдающийся педагог. Многие театры страны приглашали ее на постановки, благодаря чему мы и познакомились. Потом мы с молодой женой приехали в Петербург, бывали у Ксении Владимировны в ее гостеприимной коммуналке. Жила она на Лахтинской улице Петроградской стороны, в подъезде, где когда-то жил Блок.  «Ночь, улица, фонарь, аптека…» - я видел это воочию. Честно говоря, до сих пор не знаю, почему именно мне так повезло, почему она, знавшая многих известных артистов, так долго  со мной возилась. Я был совсем молодой, многого не понимал, Ксения Владимировна была первым человеком, рассказавшим мне, кто такой Александр Володин, она с ним очень близко дружила. И я, впервые услышав, что Володин пишет стихи, стал переписывать их от руки. А позже мне посчастливилось прочитать их Александру Моисеевичу уже здесь, у себя в кабинете на Васильевском.
    Тогда же я познакомился с Давидом Лазаревичем Либуркиным, замечательным режиссером, который позже работал с Товстоноговым.  Он пригласил меня к себе в Ташкентский театр, и я сыграл у него много интересных, запоминающихся ролей.
    Я как-то поймал себя на мысли:  чем бы я стал заниматься в другой жизни, если бы представилась такая возможность. Наверно, не стал бы больше заниматься театром. И не потому, что я его разлюбил. Просто мне кажется, что сил у человека, работающего в театре, может хватить только на одну жизнь. На вторую уже не хватит… Но я рад, что театр дарит счастье знакомства с великими людьми. Где бы еще я мог получить возможность снимать фильм об Иосифе Бродском, общаться с Булатом Окуджавой или ночь напролет спорить с мастерами современной литературы?
    Я счастлив, что дружил с Вениамином Баснером до конца его жизни.  Замечательный Веничка Баснер, потрясающий питерский композитор, удивительно нежный, умный, талантливый, красивый человек, он так и ушел молодым, хотя ему было уже за семьдесят, но он сохранял молодость духа. 
    Никогда в жизни не забуду своей встречи с Анатолием Александровичем Собчаком. Он, кстати, был театральный человек, мы на этом диване в моем кабинете всю ночь просидели, проговорили, попивали «Метаксу» и беседовали обо всем на свете. Это был человек, увлеченный жизнью, человек глубоких знаний и обширных интересов, с ним было безумно интересно. Сегодня, к огромному сожалению, таких больше не производят. Но богата земля русская, подождем, наверно отдыхает пока почва, еще появятся.
Недавно судьба мне подарила еще одну незабываемую встречу. И я загорелся идеей, чтобы к нам в театр приехал этот человек, в которого я просто влюбился. Влюбился в художника, в его неповторимый талант.  Я сейчас говорю о знаменитом кинорежиссере Эмире Кустурице. Счастлив, что он принял наше приглашение, и в феврале наши актеры имели возможность с ним пообщаться, соприкоснуться с его редкостным творчески-художественным миром. Равных ему мало в Европе. Есть такие люди, от которых заряжается все вокруг. Я видел, с какой страстью и энергией  Кустурица работает на съемочной площадке, как все крутится вокруг него, как к нему стекаются люди. Знаете, это сравнимо с тем, что я в свое время видел в монастыре во Пскове, куда народ толпами шел за благословением к монаху, старцу. У меня было такое же ощущение при встречах с Кустурицей.  Этот человек смог создать вокруг себя мощную художественную ауру.
-И, наверно, говоря об истории театра невозможно не вспомнить замечательных артистов – Валентину Ковель, Антонину Шуранову и Александра Хочинского, Владимира Особика… 
    -Да, конечно, это были выдающиеся  творческие личности, они дали нашим актерам мощный творческий импульс и пример высокой художественной этики. Когда в труппу пришла Антонина Николаевна Шуранова, это послужило как бы лакмусовой бумажкой, индикатором творческой состоятельности театра. Значит, все правильно, значит, театр выстраивается по человеческим нормам, если такие артисты сюда приходят, ведь все знали, что Шуранова, Хочинский, Особик – это личности на чистом сливочном масле, по самому высокому счету. И мне радостно сознавать, что им здесь было интересно, комфортно, что они пришли сюда и ушли отсюда в лучшую жизнь с улыбкой на лице. 
Они оставили во мне … Грусть ушла, поскольку, если говорить философски, «предназначенное расставанье обещает встречу впереди». Но, конечно, все, что оставлено ими здесь, в театре, это неоценимо.  Замечательные роли, спектакли, - они ушли, естественно, вместе с их создателями, но осталась духовность, и это уже из театра вытравить невозможно, осталось ощущение надежности, чистоты, правды, какой-то болезненной чувствительности к фальши. В театре появилось непреложное понимание, что нельзя чего-то делать, потому что этого делать нельзя. Не обсуждаемо, просто нельзя. Нельзя халтурить на сцене, нельзя хамить зрителю, театр должен встречать всех радостно. И многие такие нравственные правила остались нам в наследство. Вспоминаю Володю Особика… Он снимался в фильме «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви». У нас с ним была своя «повесть о первой любви».  Какие незабываемые музыкальные спектакли он здесь поставил – «Театр мадемуазель Клерон», «А у нас есть тоже патефончик» по песням Утесова! А его исполнение роли князя К. – это был настоящий, подлинный Достоевский!  Я не знаю, где он был  счастлив - в молодые свои годы в Комиссаржевке или здесь, но здесь он работал взахлеб, наотмашь, как говорится, до последнего вздоха.  И наверняка у него были минуты счастья…
    К нам народ валом валил на спектакль «Бабочка», где играла Валентина Павловна Ковель. Наша любовь тоже была взаимной. Когда она ушла – будто дух из театра выпустили, мы долго-долго приходили в себя. Она мне признавалась: «Знаешь, БДТ для меня как любимый муж, а ваш театр — как страстный любовник».  Кирилл Юрьевич Лавров пошутил по этому поводу: «Вы не волнуйтесь, я не ревную, потому что любовник был Виктюк».
    Наш театр 25 лет назад как бы врезался, клином вошел в культуру Петербурга. И наше счастье, что рядом оказались талантливейшие артисты, носители настоящей питерской культуры, которые принесли с собой атмосферу непостижимого города. Они оставили огромный след, думаю, без них молодой театр просто бы не состоялся.
-Вы участвовали в съемках фильма «Прогулки с Бродским», можно сказать, были связующим звеном между поэтом и его родным городом. Ведь самые знаменитые строки: «На Васильевский остров я приду умирать…» Трудно было общаться с гением? 
    -Очень легко. Иосиф Бродский - абсолютно открытый, со мной, по крайней мере, человек. Мы провели две недели в Венеции, главным героем этого документального фильма был, естественно, Бродский, участвовал и его друг, поэт  Евгений Рейн. Я перед этим прочитал массу стихов Бродского, многие просто не понял, это было давно, сейчас я бы спрашивал его другое и по-другому. Тем не менее, я был безумно счастлив. Вспоминаю такой случай. Я жил тогда на улице Кубинской, работал с бит-квартетом «Секрет» и ездил на работу в 17-м троллейбусе по Московскому проспекту. Рассказываю об этом Бродскому, и вдруг Иосиф Александрович стал называть мне все остановки маршрута… Потом он повел меня показывать места Венеции, напоминающие Петербург: вот Львиный мостик, вот каналы…  Я понял, почему Венеция стала ему  родной:  для него там был Питер.
    С великими художниками происходят разные фантастические вещи. Те, кто видели фильм «Прогулки в Венеции», наверняка вспомнят эти кадры,  непроизвольные, непостановочные.  Это было на моих глазах. Мы долго ходили, уже устали и вдруг видим: открывается дверь церкви на площади, оттуда выносят  гроб, его сопровождает небольшая траурная процессия, гроб кладут в гондолу и везут на «остров мертвых». Я думаю, тогда и появилась у Бродского идея, чтобы его похоронили там, на кладбище Сан-Микеле. Не Васильевский, но все же остров… 
Запомнились не только долгие красивые разговоры о поэзии, истории, философии,  вошедшие в фильм, но и те, когда мы просто сидели, пили кофе на площади Сан-Марко, болтали о каких-то глупостях, смотрели на голубей…
    Мне повезло на огромное количество встреч с незабываемыми, уникальными людьми, все вместе они сформировали меня, напитали духовно. Давид Лазаревич Либуркин меня как-то спросил: «Вы знаете, чем отличается в быту интеллигентный человек от неинтеллигентного?»  И сам же ответил: «Интеллигентный человек никогда не сделает дурного даже наедине с собой, даже, если его никто не видит».  И это засело в памяти.  Наверное,  у каждого человека должен быть такой учитель, такой нравственный ориентир.
    С другой стороны, я понял, что художникам надо прощать.  Прощать все, кроме отсутствия художественной идеи. А есть потрясающие люди, чистые и честные, к тому же еще и великие художники. И тогда это уже Иосиф Бродский…