МИХАИЛ НИКОЛАЕВ: ПОСТИЖЕНИЕ ОДИНОЧЕСТВА

Творческая индивидуальность Михаила Николаева объединяет московскую и питерскую театральные школы, он учился в Школе-студии МХАТ, а оканчивал ЛГИТМиК по классу Владимира Петрова.

Работал в Александринском театре, Театре Комедии им. Н.П. Акимова, театре «Буфф», в «Приюте комедианта», в разнообразных антрепризных проектах. С января 2007 г. Михаил Николаев – ведущий артист Театра на Васильевском. Лауреат премии «Золотой софит» за роль Гершона в спектакле «Даниэль Штайн, переводчик». Играет ведущие роли в основных спектаклях репертуара: Войницкого в «Дяде Ване», Эрдмана в «Проклятой любви», Подколесина в «Женитьбе».

О ролях, о жизни, о творчестве накануне закрытия 26-го сезона с артистом беседует театровед Татьяна ТКАЧ.

 

Дядя Ваня

-О чем может мечтать артист, если не о таких авторах как Чехов, Гоголь, Достоевский?! Но когда ты находишься в самой работе, в процессе рождения роли, то при моем и хорошем, и катастрофичном знаке Скорпиона, ты сам себя пожираешь изнутри: вдруг что-то не удастся сделать. Я приучен думать, что спектакль рождается, совершенствуется на протяжении долгого времени после премьеры. Например, над «Дядей Ваней» я работаю до сих пор, у меня нет ощущения, что роль полностью доделана, я не во всем доволен собой, гордыня не бежит впереди меня, я спокоен по этому поводу. Потом, наш режиссер Владимир Анатольевич Туманов, много лет проработавший в МДТ, не дает быть успокоенным.

-Для вас роль Войницкого была новым открытием Чехова?

-Да, мучительным открытием. Когда ты работаешь, то не можешь весь процесс подчинить себе, главенствует режиссерская мысль, это его выбор, не я выбрал режиссера для постановки, а режиссер меня выбрал, поэтому я должен, обязан прислушиваться к тому, что он хочет. Но самое сложное в этой ситуации - соединить роль с собой. Сейчас спектакли делаются достаточно быстро, а я люблю застольный период, когда можешь свои мысли, свои чувства соединить с мыслями режиссера, драматурга. Чехов тот автор, которого всегда готов открывать. У нас в городе множество «Дядей Вань», которые я смотрел еще до назначения, не зная о том, что когда-то будет возможность сыграть Войницкого. А до этого многократно смотрел, как сумасшедший, спектакль со Смоктуновским, видел через много лет спектакль Туминаса. Здесь же Туманов заставил мои мозги отключиться от всех увиденных вариантов, нужно было идти по лезвию ножа, потому что вот сейчас Войницкий понял, что вся его жизнь – мыльный пузырь, и он сам – мыльный пузырь, это осознание происходит здесь и сейчас. Градус чувств, переживаний ты рождаешь не за кулисами, а прямо на сцене, это очень сложно, ведь Чехов – автор, не терпящий суеты.

Женитьба

Мне нужно было понять не только Чехова, но и режиссера, то, что у него наболело. Он приходил на репетицию как лев, тигр, вулкан, он требовал точности исполнения, но при этом помогал процессу рождения роли. Мне был подарен этот год жизни, в течение которого я понял, что ничего не умею в этой профессии, что нужно научиться тому же терпению, той же вере, это определенная проверка даже своего собственного характера.

Я очень эту роль соединил с собой. Я смотрю на окружающую жизнь, и мне не хочется многие вещи видеть реально, многое придумываешь, облагораживаешь. Мне кажется, это черта русского характера – влюбился, а вокруг все говорят: как же ты можешь любить такую дрянь, это невозможно! А ты любишь этого человека, потому что сам за него все построил, сам его придумал. Иллюзия - это жизнь, тебе кажется, что ты находишься в ней, что полон чувств, что несешь какую-то пользу отечеству, а на самом деле ты фактически несостоявшийся человек. Я рассматривал Войницкого прежде всего как человека, который жертвовал своей жизнью. Да, он нарушил все заповеди, которые только возможны: не возлюби жены ближнего своего, не сотвори себе кумира, он пытался стрелять. Другое дело, я думаю, что он стрелял не в Серебрякова, а в самого себя, в свое зеркало. Но тем не менее, взял в руки оружие, воспылал к красавице Елене, жене еще недавно друга, близкого человека, во имя которого его жизнь оказалась погребенной в этой усадьбе. Когда он говорит, что мог быть Шопенгауэром, Достоевским, мне кажется, это правда. В человеке при рождении все есть, но как и куда это потом развивается… И самое страшное, когда ты действительно находишься уже за пределами, и когда двери открываются, ты видишь, что тебе уже 47 лет и неизвестно, чем оправдывать свою жизнь и как жить дальше. У нас спектакль заканчивается перерождением человека, обретением веры, да, через страдание, через боль. Я проходил все это вместе с Войницким. В тех спектаклях, что я видел раньше, не было такого перерождения человека, обретшего веру, принявшего все как данность в диалоге с Богом. Это самое сложное, мне очень тяжело было этот финал делать, мой опыт не настолько велик, чтобы понять такую глубину духовных процессов.

-В чем, по-вашему, больше правды – в приходе к трезвомыслию или в упоении иллюзиями?

-Мне кажется, у каждого человека свой путь, для меня лично, это трезвомыслие.

-Этим качеством вы наделили своего Эрдмана?

-Мой герой из спектакля «Проклятая любовь» талантливый драматург Николай Эрдман, так же как Войницкий, весьма неоднозначен. Мы с Таней Калашниковой, играющей роль знаменитой актрисы Ангелины Степановой, прошли достаточно серьезный путь к их пониманию, к самому материалу того времени. Ты как будто подсматриваешь чужую жизнь… Мы называем много известных фамилий, и должны иметь право на то, чтобы говорить про Станиславского, Немировича, Мейерхольда. Это наш смелый взгляд на такую безусловно сильную личность как Ангелина Степанова, которая прожила 95 лет, умерла в 2000-м году. Какая огромная личная, театральная, общественная жизнь – депутат, герой, народная артистка, мать, женщина, которая видела и счастье, и смерть близких. Когда читаешь саму пьесу, думаешь, какая сволочь этот Эрдман, как мог он, мужчина, бросить любимую женщину. А жизнь настолько сложна и многогранна, что трудно судить. Мы с Таней и с режиссером Тумановым исследовали эти отношения, такой был прекрасный период, так здорово, когда втроем работаешь, когда приходишь, сидишь, рассуждаешь, о чем-то споришь, приносишь какую-то литературу. Это довольно большая редкость в процессе создания спектакля, театр, к сожалению, все-таки производство.

Что касается Эрдмана, я думаю, тут все дело в характере, он махнул рукой на самого себя, он был сломлен. Когда женщина через всю страну едет к тебе… При том, что он женат, а она уже тогда известная личность, она ехала через всю страну к нему на поселение. Трудно понять, как вообще от такой женщины можно отказаться, махнуть рукой. Но вдруг я увидел в нем… знаете, бывают легкие люди, все сложности, трудности не закаляют их, а наоборот. Как говорит в пьесе Бабель, условия, в которых находился Эрдман, были прекрасными условиями для создания произведений. Вот как Солженицын в лагере написал «Один день Ивана Денисовича». Но здесь человек был сломлен практически по собственной воле, и мне кажется, что Таня правильно взяла ноту в своей роли, когда поняла, даже приняла, пожалела и простила. Они впоследствии встретились один раз, он занял у нее денег на строительство дачи… Человек уже сам сжег себя изнутри. Ведь Бог дает и Бог забирает. Мне кажется, что у него Бог забрал.

-Даже в небольшой роли Фердыщенков спектакле «Идиот» вы исследуете тему одиночества…

Идиот

-Инсценировка представляет собой достаточно жесткий каркас событийного ряда романа Достоевского, соответственно, она была жестока по отношению к моему персонажу. Я был растерян до такой степени, что даже не знал, как Туманову сказать: «А что мне делать, как можно тремя фразами раскрыть суть моего персонажа?» В муках и родился такой эксцентричный персонаж, поскольку все должно быть более концентрированно, за минуту сценического действия нужно было найти черты Фердыщенко, накопленные не за один год. Что я только ни делал: воровал салфетки со стола, допивал все шампанское, старался сделать возможное и невозможное, чтобы выявить характер Фердыщенко. Я для себя решил, что этот человек жутко боится одиночества, боится проспать жизнь. Он чувствует ее полноту, когда напьется, с чего, собственно, все и начинается, когда выскакиваю на сцену с именем Настасьи Филипповны. Он максимально привлекает к себе внимание для того, чтобы быть нужным в той или иной компании – песню спеть или успеть вилку своровать. Это наша русская натура – без алкоголя мы не можем, мы не полны, алкоголь возбуждает и уничтожает моего Фердыщенко. Допустим, подбивает к поэзии, я решил, что он поэт средней руки…

От непонимания, как играть, я стал заводиться, сдаваться ведь не люблю сдаваться. Верил, что меня прорвет, что найду своего Фердыщенко, при этом искал середину, чтобы не помешать тому, что происходит на сцене. Но и проиграть этого персонажа я не мог.

-В вашем Подколесине из «Женитьбы» точно задан жанр трагифарса.

-Трагифарс – это высшая похвала в данном случае. Мы все вышли из «Шинели», мы вот к ней и вернулись. Подколесину хорошо в своем одиночестве, он не знает, что

с Татьяной Калашниковой в спектакле "Проклятая любовь"

творится за дверью. Знаете, как говорят про кошек, которые не любят закрытых дверей, потому что им кажется, что там люди без них мышей едят. А он, наоборот, любит закрытые двери и не выходит туда, в тот мир, который неизвестно, чем полон. Чем дольше ты находишься в одиночестве, тем слабее представляешь себе реальную жизнь. Мы вообще пошли по тому пути, что тайным советником он был в прошлом. На какой-то из репетиций я не увидел Степана и очень взволновался, зная, что Владимир Анатольевич любит такие подарки. И вот режиссер пришел и сказал, что будем пробовать монолог без Степана, потому что тот уже ушел от Подколесина, самым последним. То есть, человек остался один. И дальше этот полет мечты, полет иллюзий с Агафьей Тихоновной, он был рад этой игре, но игра закончилась, он увидел реальность и опять ее боится… Он живет мечтой, невеста - это мечта, разве можно жениться на мечте… Он сам себя завлек в эту игру, если бы игра не случилась, не случилась бы основная сцена. Завлек потому, что увидел человека не от мира сего, увидел женщину, которой привели столько женихов и говорят: делай выбор. Ему стало ее жалко, ведь к нему тоже пристают: делай выбор, жениться или нет. Мы застаем его в готовности жениться, но все иллюзии останавливаются, как только сваха реально зовет: пойдем! Он не идет, выдумывает массу причин, чтобы не выйти из собственного мира, поскольку неизвестно, что там творится на улице. Мы в итоге знаем, что ничего не произошло, мне, например, очень жалко, потому что это могла быть отличная пара. После спектакля мне одна женщина сказала: я знаю финал «Женитьбы», но до последнего надеялась, что именно вы сделаете так, что он не выпрыгнет в окно и останется с Агафьей Тихоновной. И они будут жить долго и счастливо.

В принципе, он к себе прыгает, это можно назвать и обретением свободы, и прыжком в никуда. Его мечта о детишках – вот она рядом, вот она реальность - сейчас, сегодня, уже карета готова, уже гости приглашены, Кочкарев стол накрыл, невеста уже в подвенечном платье… И этот прыжок на самом деле, мне кажется, в себя, в свой мир, как ребенок возвращается в свою иллюзию, где ему проще и легче жить.

Одиночество - это и есть сам человек. Когда ты один, ты тот, кто есть, тебе не надо никому ничего показывать, доказывать. А в социуме нужно выживать, бороться за жизнь, и все это делают разными способами. Я знаю людей, которые достойно проживают эту жизнь.

-Одиночество – это ваша тема?

-Скорей всего, да, постижение, исследование этой темы.