Алексей Утеганов: «Героя всегда погубят женщины»

Алексей Утеганов: «Героя всегда погубят женщины»

Режиссер Театра на Васильевском Алексей Утеганов – родом из театральной семьи. Его отец, народный артист Украины А.К. Утеганов, в 1968 -1986 гг. был главным режиссером Мариупольского драматического театра, ставшего в эти годы одним из лучших театров большой страны. После окончания школы Алексей пошел учиться на философский факультет СПбГУ. В 1993 г.  поступил в Академию Театрального искусства, где учился у выдающихся педагогов Мара Сулимова, Геннадия Тростянецкого. Дипломный спектакль – «Маленькие трагедии» А.С. Пушкина Алексей Утеганов поставил в Мариупольском драматическом театре. Этот спектакль получил несколько призов на  Фестивале дебютов в Украине.
В Петербурге режиссер приобрел известность как постановщик классических трагедий - «Медея» и «Отелло» в Молодежном театре, «Макбет» в Театре на Васильевском.  В Театре на Васильевском он обратился к современной литературе, поставив «Небо падших» по Ю. Полякову, «Ночное путешествие» по мотивам Вуди Аллена. Прославился остроумными, полными игры и фантазии  спектаклями для детей. Обладает литературным даром, сам пишет инсценировки, оригинальные произведения.
Сейчас в репертуаре Театра на Васильевском его спектакли: «Небо падших», «Дюймовочка в стране чудес», «Кот в сапогах», «Сказки Пушкина».

-Алеша, вы из тех детей, которые выросли за кулисами. Какие сохранились воспоминания детства?
-Летние, солнечные. Раньше ведь были привычными длительные гастроли, по три месяца.  Поскольку наш театр из приморского города, то столичные театры с удовольствием ездили к нам, а мы гастролировали в столицах – Москве, Ленинграде, Таллине, Вильнюсе, Минске, Тбилиси… Ездили большими коллективами, с детьми, это были прекрасные времена. Отец устраивал культурные мероприятия, экскурсии, выезды на природу.  А с восьмого класса я начал работать в театре монтировщиком и уже ездил на гастроли на совершенно законных основаниях. При этом  театром с художественной точки зрения я тогда не интересовался.
-А когда заинтересовались?
-После армии я пошел учиться на философский факультет Ленинградского университета. Друг моего отца, замечательный режиссер и педагог Мар Владимирович Сулимов, узнав об этом, предложил мне поступать на его режиссерский курс, который он набирал в ЛГИТМИКе.  Вероятно, сделал это из уважения к отцу, с которым они работали вместе в Республиканском театре имени Лермонтова в Алма-Ате. Сулимова оттуда пригласили в Ленинград, а отцу предложили должность главного режиссера в Мариупольском драмтеатре.
По совету Мара Владимировича я выучил стихи, как-то подготовился, к тому времени мне уже надоело в университете учиться, стало понятно, что философия – это образование, но не профессия. Впрочем, о профессии я не особенно думал тогда, смотрел на мир философски. Родители приветствовали эти планы, при том, что были демократы в смысле воспитания, никогда на меня не давили в смысле выбора профессии. Но, вероятно, отец хотел, чтобы я стал режиссером, что и не удивительно. В общем, я поступил в театральный институт, можно сказать, по знакомству – легко и просто.  Самым трудным был первый тур, поскольку с актерскими делами у меня тяжеловато. А со второго тура мы начали репетировать режиссерские отрывки, когда определяется тема и  дается два часа на репетицию. И так получилось, что я был занят как актер в разных этюдах и только к концу второго дня мне сказали: мы все уже про тебя поняли, какой ты артист, иди уже делай отрывок. И я сделал один из лучших моих маленьких спектаклей, до сих пор его вспоминаю. Я вытащил билет «Свидание состоялось, но…»  Участвуя в отрывках других абитуриентов, я уже понимал, как надоели длинные разговоры, многозначительные паузы. И придумал нечто в жанре немого кино, отрывок без слов, музыкальную такую штуку…  С тех пор я такого не делал никогда, это был инсайт такой, просветление…  С этого момента, со второго тура я  стал театральным человеком, нашел свой собственный путь.
-А что это за история с призывом в армию, когда вы обманули медкомиссию, но не для того, чтоб откосить, а наоборот, чтобы попасть в ряды?
-А я сын своего отца, когда-то отец сам явился на призывной пункт, сказал, что ему 18 лет, после чего попал в пулеметное училище и участвовал уже в нашем наступлении под Ельней. Я пошел служить в 1986 году, тогда все служили в армии, других вариантов как бы и не рассматривалось.  Помню, у меня был перерыв в монтировке спектакля, во время которого я пришел в военкомат, сказал, что мне 18 лет, берите меня в армию. Они удивились, полистали бумаги: «Ну, на тебе повестку». Я  пришел домой и говорю: «Мама, я в армию ухожу». Она готовила на кухне: «Когда?» Я говорю: «Через три дня». А в восьмом классе у меня обнаружился врожденный порок сердца, как у отца, и я попросил своего друга Костю, чтоб он вместо меня пошел на медкомиссию. Ему сделали кардиограмму, сказали – все в порядке, здоровье без подозрений. И с тех пор, кстати, я на сердце не жалуюсь, Костя в меня вселил здоровье тогда.
-При Александре Кадыровиче Утеганове в театре была талантливая труппа, великолепный репертуар - Шекспир, Толстой, Чехов, Ануй, Арбузов, Распутин, Борис Васильев, Эрдман…   Как удалось создать один из лучших театров страны в периферийном Мариуполе, который сейчас знают только из-за драматических событий на Украине?
-Театр в Мариуполе имел славную историю, у его истоков стоял антрепренер Василий Шаповалов, близкий родственник знаменитого художника Архипа Куинджи. Отец даже писал пьесу про эту историю к какому-то юбилею театра. Вообще я считаю, что искусство театра ведет происхождение от храма, служения, превалирует не вакхическое – песнь козлов, а аполлоническое начало, участвуют в этом божественные силы. Так что, с одной стороны, рождение театра - это провидение, судьба. А с другой стороны это социальный заказ, потребность большой агломерации народа. Ведь городом считается то место, где есть театр. И государство это все поддерживало, заботилось о повышении культурного уровня, пусть и под тем предлогом, что с ростом материальной обеспеченности нужно поднимать и культуру, дабы не было уклона в буржуазное потребительство. И мне кажется, что соединение всех этих причин… Ведь, как в драме, где герой никогда не влеком одной-единственной целью, а всегда подвержен нескольким факторам, определяющим его поведение, так и в жизни ничего не происходит по одной причине. Плюс должна быть некая художественная идея, способная объединить коллектив единомышленников. Если посмотреть на историю создания любых театров – того же Художественного, Большого Драматического, который начинался с таких имен как Александр Блок, Максим Горький, где впоследствии работал Товстоногов, или «Современника», то везде увидишь эту закономерность – творческие люди объединяются художественной идеей. Часто она бывает не проявлена словесно, возникает при соответствующих обстоятельствах и вырабатывается, сталкиваясь с препятствиями.  Как в драме: герой достигает своей цели через препятствия. Я вот, пытаясь решать проблемы нашей Камерной сцены, стал испытывать бесконечный пиетет к любому руководителю, любого уровня. Думаю: Боже, а как справляются с этим Спивак, Фокин? Они же еще искусством умудряются заниматься! Если есть художественная идея, то все идет в плюс, даже какие-то неудачи. Вероятно, у отца такая идея была…  Плюс собралась очень сильная команда артистов, это позволило всей этой телеге разогнаться.  Но и без вмешательства судьбы все это не объяснишь. Боги в это место снизошли и там вот устроили такой театральный оазис, Мельпомена лично поучаствовала и получилась прекрасная вообще история.
-Вы с детства дружили с Дашей Юргенс, ныне актрисой Молодежного театра на Фонтанке, известной широкому зрителю как Багира из сериала «Морские дьяволы»?
-Вот мы как раз на упомянутых летних гастролях мы всегда были вместе. Потом встречались на репетициях, мама моего друга Кости Светлана Отченашенко и мама Даши Наталья Юргенс были любимыми актрисами отца, так что, когда родители репетировали, мы вместе смотрели мультики, мотались по театральным цехам.
-Как  у режиссера Алексея Утеганова и актрисы Дарьи Юргенс родилась идея поставить спектакль «Медея» в память о замечательном спектакле, который поставил режиссер Александр Утеганов с актрисой Натальей Юргенс в главной роли?
-Изначально идея была другая. Даша у меня репетировала Дездемону в спектакле «Отелло», это была очень интересная работа, ориентированная специально на нее. Ведь  обычно Отелло - это такой взрослый, толстый черный мужчина, и при нем молоденькая белокурая девочка, такая Джульетта-Офелия. У нас был совсем другой разбор придуман, что Отелло это такой солдат, кондотьер, который занимается войной, поэтому он должен быть молодой человек и здоровяк. А Дездемона такая девушка, у которой папа влиятельный правитель, вроде президента, а мамы нет, поэтому она с детства выполняет обязанности первой леди, хозяйки венецианского дворца, погружена в дипломатические приемы, политические дела. Она лишена дружеского, любовно-эротического общения, что и понятно - поди вон познакомься с дочкой Путина, где мы ходим, а где они…  И вот в ее жизни появились такие военные грубияны, которые не очень знакомы с этикетом, галантным обхождением. Солдатской прямотой, неожиданным напором Отелло ее и поразил.
Но в процессе репетиций выяснилось, что Дашка беременна, правда, она обещала, что ничего не будет заметно (смеется). А за месяц до прогона все сказали: «Ну, понятно, почему она за него выходит замуж»… Роль Дездемоны стала репетировать Эмилия Спивак, а Даше я пообещал, что по возвращении из декрета она будет играть в другом составе. Как, кстати, мы потом сделали в «Макбете» Театра на Васильевском, когда Юля Джербинова ушла в декрет, а потом играла роль леди Макбет в очередь с Таней Калашниковой. Но Даша, выйдя из декрета, сказала: «Я посмотрела спектакль, Эмилия отлично в него вписалась, и рисунок уже под нее заточен, давай делать другой спектакль, только такой же трагический». И вот потом придумалась «Медея», мы как-то так разговорились, начали вспоминать: а как там было…  Вспомнилась неистовая героиня Натальи Юргенс в красном платье. Но по сути мы немногое помнили, и вообще это была другая эстетика, ею невозможно было воспользоваться.  Да и зачем что-то повторять?  Это больше дань нашим воспоминаниям о времени детства, проведенном в театре.  Посвящение родителям совершенно искреннее, но оно не имеет непосредственного отношения к тому, что мы делали. Хотя потом такой странный эффект получился… Поскольку Даша не любит пьесы в стихах, мы взяли лишь несколько фрагментов из Еврипида, а основной текст – Жана Ануя, который, как известно, трагедию  переводил в драму. А у нас наоборот получилось: из-за совмещения Еврипида и Ануя, и в результате Дашиных личных особенностей, мы опять драму Ануя трансформировали в трагедию. И, действуя, казалось, в противоположном направлении, невольно приблизили какие-то места к тому давнему спектаклю. Так что мы дети своих родителей, и от этого никто никуда не денется. Если они нас правильно воспитывали, мы их путь невольно будем повторять. 
-Алеша, вы недоучившийся религиозный философ, а во многих религиях существует культ женщины, Мадонны. Вы же своим творчеством утверждаете, что «все женщины – ведьмы». Откуда такая философия?
- Женщина создана для того, чтобы мужчину привести к смерти, и тащит она его к смерти на цепях, которые есть любовь. Герой-мужчина обычно должен погибнуть. Ведь драма - это такой короткий, мощный, яркий слепок с жизни. А человек в конце жизни неизбежно умирает. Герой должен погибнуть, и самая прекрасная гибель героя-мужчины – во имя любви. В драме даже любовь к родине проходит через отношения с женщиной. А женщина это как раз ведьма, эриния, богиня Судьбы, Смерти. И это женщинам очень идет. Они появляются, мужчина заражается, очаровывается и идет за ней, как заколдованный. Влюбился Ромео и умер в финале счастливым. Из-за чего? Вот из-за этой девушки, Джульетты.
-Но и девушка умерла.
-Им-то что, они ж богини, она умерла, а потом воскресла и уже очень скоро опять кого-то тащит к гибели.  Это, например, в пьесе Ибсена «Строитель Сольнес» выписано буквально - приходит к герою Хильда, говорит: «Ну вот, все дела, выполняй обещанное!» И он прыгнул с башни.  А Ибсен, между прочим, это натуральная школа! Герой, движущийся к смерти при помощи женщины, и любовь, которая его к такому финалу влечет - великолепная формула, в которую укладываются все подходящие мне произведения.
-А как же русская классика? Сонечка Мармеладова?
-Так я никогда за «Преступление и наказание» и не возьмусь. Я ж не любые произведения беру. Хотя реалии жизни и профессии таковы, что режиссер должен выполнять пожелания руководства, например, ставить детский спектакль. И я придумываю «Кота в сапогах», «Сказки Пушкина». Но, кстати, «Сказка о рыбаке и рыбке» разве не о том же?  Старик погиб потому, что старуха и золотая рыбка – женщины. Это я говорю об архетипе, детали могут быть разные, но то, что герой должен погибать в конце – точняк, это еще от античной трагедии идет.
-Н-да… На личную жизнь тоже проецируете этот архетип?
-Ну, сознательно нет, наверно. Да, женщины – демоницы, они манят, но я их бегу. И прячусь за работу. Потому что подсознательно чувствую - смерть близка (смеется). Это, конечно, создает определенные неудобства, и вообще маме моей очень грустно, она постоянно спрашивает: «Когда ты, наконец, женишься?» Когда у меня сменится художественная позиция, тогда, вероятно, женюсь.
-Откуда такое понимание детской психологии?
-Не знаю, как говорят мои некоторые знакомые, у меня задержки в развитии, я сам нахожусь на территории детства, это мне все легко. Потом, я для себя точно сформулировал, что детский спектакль от взрослого отличается только одной штукой: в конце взрослого спектакля герой должен погибнуть, а в конце детского - нет. Но, в принципе, действительно у меня всегда контакт  с детьми. Думаю, если бы я работал где-то в ТЮЗе времен расцвета Корогодского, то на его уровне точняком был. В советские времена ТЮЗ был спасением, цензуры, надзора поменьше. Я помню, как отец больной лежал после сдачи спектаклей «Живи и помни», «Синие кони на красной траве»… А в ТЮЗе было попроще, можно было делать концептуальные спектакли с острыми высказываниями.
Когда я понял, что практически вся драматургия детская на сегодня либо устарела, либо это сюсюканье с детьми, то стал сам писать инсценировки.  Но если это «Кошкин дом» или «Сказки Пушкина», точно иду по тексту. Поскольку это такие титаны духа писали, там серьезный разговор про серьезные штуки. А с детьми надо серьезно разговаривать. Когда преподавал в студии, мы с детьми делали шекспировские монологи, парень в четвертом классе «Короля Лира» читал, нормально. Дети, им же все интересно, с ними легко. Это искушенной петербургской критике все не то, и не так, а дети – благодарные зрители.
-Помнится, у вас была роскошная шевелюра. Нынешний имидж – чтобы соответствовать ролям сериальных злодеев?
-Дело было так. Наш курс в 1997 году поехали в Нью-Йорк, в Йельскую школу драмы, там делали реконструкцию мейерхольдовского «Ревизора». И в знак протеста против жизни в США я постригся, потому что мы с друзьями, прожив там полтора месяца, решили, что это абсолютно скучная, бездуховная и бессодержательная жизнь без проблем бытового плана. Но мы были против, я постригся, и с тех пор не перестаю это делать. Мы улетали оттуда в октябре, было плюс 40, а сюда прилетели плюс шесть, а мы в гавайских рубахах, которые там продаются за доллар, в шортах. И мы поняли - вот это жизнь, здесь надо заниматься творчеством. А там надо есть, пить и валяться на зеленой траве. Там пыли даже нет, ну что это такое? Творческому человеку там делать нечего.
А кино, это уже вторично, ну да, действительно, у меня в репертуаре всякие разбойные лица как были, так и остались.
-Вы занимаетесь и литературным творчеством. Пишете в стол или размещаете в интернете?
-Я рассылаю это своим друзьям по разным поводам, интернет-публикации меня не интересуют. Это просто хобби. Я пишу пьесы и коротенькие сказки. Если пьеса – это всегда диалог, то сказки как бы инверсия - минимум диалогов и максимум действия, обратная сторона моей драматургии, хотя, в принципе, про то же самое. Стихи у меня не пишутся, я к восьмому классу исписался, а теперь вот это вместо стихов.
-Значит, у вас нет литературных амбиций?
-В последнее время у меня вообще немного творческих амбиций. Те спектакли, что хочу сейчас показать (Алексей репетирует спектакль об Эдит Пиаф и собственную инсценировку по Милораду Павичу – Ред.), по форме и содержанию категорически отличаются от прежних. Если раньше меня кроме трагедий ничего не интересовало,  то сейчас я отказался от мощных эмоциональных выражений, стараюсь что-то передать для зрителя в эмоционально спокойной форме. Не смерть на огромной скорости, в толпе, как «Макбет», а нечто иное. Очень сильно изменилась творческая форма, произошел переход, причем началось это довольно давно. 

Беседовала Татьяна Коростелева