«Просто так в жизнь актера подобные роли не приходят»

Сегодня и завтра

Татьяна Калашникова: «Просто так в жизнь актера подобные роли не приходят»

Татьяна Калашникова – одна из самых ярких, чрезвычайно востребованных актрис Театра на Васильевском. Она обладает уникальным дарованием, в котором сочетаются глубокий драматизм, музыкальность и трагифарсовая природа. Ее комедиантский, «потешный» дар блистательно проявился в роли клоуна Джима из спектакля «Пеппи-Длиинныйчулок», актриса была отмечена наградой петербургского фестиваля за эту работу.

Профессиональная гибкость и отзывчивость позволяют актрисе «вскочить» в совершенно неожиданный рисунок роли,  освоить новый способ существования на сцене, как это было в спектаклях «Солесомбра», «Четыре последние вещи». Критика взахлеб писала о ней в роли доктора Жанны из спектакля «Саранча»,  ролью Эвы -  героини знаменитого спектакля «Даниэль Штайн, переводчик» – восхищались и зрители, и специалисты-эксперты, отметившие эту работу премией «Золотой софит» . Ее смешную, несуразную и вместе с тем проникновенно трогательную Меланию отметили и запомнили все, кто видел спектакль «Дети солнца» в постановке главного режиссера театра Владимира Туманова.

Сейчас Татьяна Калашникова работает над образом Ангелины Степановой в спектакле «Проклятая любовь» по пьесе Татьяны Москвиной в постановке Владимира Туманова. Премьера должна состояться в конце мая 2013 года.

-Татьяна, вы пришли в 1995 году в Театр Сатиры на Васильевском, через какое-то время ушли…  Почему вы уходили и почему вернулись?

-Пришла я сюда, можно сказать, по стечению обстоятельств. Двое ребят с нашего курса Воронежского института искусств показывались здесь и заинтересовали художественного руководителя театра Владимира Дмитриевича Словохотова и режиссера Ахмата Байрамкулова. После чего Словохотов с Байрамкуловым приехали в Воронеж посмотреть наш курс, в результате пригласили семерых выпускников.  Меня, собственно, взяли «прицепом», поскольку в этот театр устроился работать мой муж (замечательный артист Алексей Осьминин – Ред.), а я, конечно, хотела работать вместе с ним.

Через полтора сезона окончился мой договор, как-то я здесь немногого достигла, вот и перебежала в Театр Ларисы Малеванной. Поработала у нее, пока не наступило страшное время конца 90-х, когда новые театры закрывались один за другим. И нам объявили, что Театр Малеванной прекращает работу…  

Затем возникла история, когда Владимир Анатольевич Туманов пригласил меня на главную роль Ханны в спектакль «Ночь игуаны», который он ставил в Театре на Литейном.  Я была еще неопытной артисткой, мне было сложно, партнерам со мной было нелегко, а уж Туманову со мной было так тяжело, что я вообще удивлялась, как режиссер на это пошел. Такой он человек, который дает возможности проявить себя многим артистам, позже я узнала, что не одна я такая. И, конечно, там я получила колоссальнейшую школу, очень многому научилась именно в этой работе.  Собственно, с этого времени у меня в театре и пошел актерский отсчет. После этой работы меня пригласили обратно в Театр на Васильевском. Ну, я подумала, что надо вернуться. Вернулась и ничуть об этом не жалею, очень люблю наш театр, наш творческий коллектив, всегда чувствую себя здесь как дома.   

-Возвращение было отмечено и большими ролями и серьезными испытаниями. Для спектакля «Кентервиль» вы даже освоили игру на арфе…

-Вряд ли можно сказать, что я ее освоила.  За 10 дней до премьеры этого мюзикла привезли арфу и пригласили педагога,  который должен был научить меня играть мелодию песенки.  Я оставалась до часу ночи терзать  эту арфу, мне все расписали, но на следующий день педагог обнаруживала, что я, играя ту же мелодию, нажимаю на другие струны и педали. Она отреагировала с пониманием: «Ну что же, так тоже может быть». Страх Господень была эта арфа, хотя у меня все же возникла иллюзия,  что я играю, но когда послушала запись на кассете, это было, конечно, трень-брень... Очень сложный инструмент, но красоты неимоверной. Женщина-педагог  мне играла в ночи романсы, и я понимала, что такому мастерству надо всю жизнь учиться.  Но все же что-то и у меня получилось.

-А вообще какую музыку вы любите?

-Люблю такую музыку, под которую можно фантазировать.  Если душа откликается, и перед глазами словно разворачивается кинолента,  это хорошая музыка, которую можно слушать снова и снова. Может быть любой стиль и жанр, но главное, чтобы музыка была живая. К современной нашей музыке отношусь очень избирательно, многое не нравится. Было время, когда обожала классическую музыку, впрочем,  сейчас тоже ее люблю.

-Ваши роли в спектаклях «Саранча», «Солесомбра», «Даниэль Штайн, переводчик» - это вхождение в  новый способ актерского существования, где сложное переключение регистров, это уже даже не арфа, а орган.  Насколько интересны и органичны для вас эти работы?

-Я очень люблю подобный театр,  чувствую его и понимаю,  мне очень интересно в нем существовать.  И, как ни странно, мне легко давалось такое существование. Правда, может, я уже не помню, возможно,  мне все настолько нравилось,  что казалось легким. В подобных спектаклях возникало удивительное чувство, что бросаются зерна, которые потом сами по себе прорастают. Казалось, что летишь на эти репетиции и спектакли, не было никакого самоедства, а просто ощущение полета, невероятное чувство удовлетворения.  Может быть, еще и потому, что это был как раз период, когда роли пришли в таком количестве и таком объеме: за сезон и «Солесомбра», и ввод в «Макбета» на Леди Макбет, следом  была «Саранча»,  на следующий сезон – «Даниэль Штайн».  Какой-то невероятно богатый для меня период, в который я очень включилась, наверно,  так изголодалась, истосковалась по большому делу, и так уже была к этому готова,  так мне этого хотелось,  что просто нырнула туда с головой, ни о чем больше не волнуясь.

Мне очень нужен был этот период, когда возникало абсолютное доверие к творческому процессу, ко всему, что происходило, к  великолепным партнерам. И, как ни странно,  было какое-то абсолютное доверие к себе, к своей природе. Наверное, когда вот так открываешься, то все легче и получается. Конечно, сами спектакли по эмоциональной отдаче очень непростые, ты работаешь всем нутром, на полную катушку, на все сто. В «Саранче», допустим, я понимала всю сложность, неблагополучие взаимоотношений мать-дочь, многие могут найти в себе отклик таких отношений.  Но самое трудное было в том, что режиссер Анджей Бубень требовал жесткого существования, а я тут сдувалась, меня подводило глубокое уважение к прекрасной актрисе Елене Александровне Рахленко. Она мне даже говорила: «Ты просто очень меня  уважаешь, прекрати, потому что мы попадаем в цель именно  тогда, когда взаимодействуем жестко».  Но ведь, когда выходишь на сцену, хочется показать,  что у тебя есть человеческое лицо.  А режиссер требовал, чтобы человеческое лицо было таким, не очень приятным. Как ни странно, у меня именно из-за этого и возникал объем. В «Даниэле Штайне» у меня, на самом деле, в первый раз все получилось прямо на премьере. Но как-то я все равно была внутреннее спокойна в силу доверия ко всему, просто знала,  что все получится, чувствовала это.

-А всегда чувствуется, получится или нет?

-Не всегда. «Солесомбра», допустим, это ж был абсолютный эксперимент, и, когда мы репетировали, было здорово, я купалась, все шло хорошо, я думала: ну, даже если эксперимент не получится, все равно это опыт, познание и пробы нового. Но когда собрался зритель, я поняла, что это  Голгофа, что сейчас ты либо останешься жить, либо поймешь, что умер. После первой же сцены  я от страха плакала по-настоящему  и для меня, честно говоря, было совершенно неожиданно, когда эта история прозвучала, и ее полюбил зритель. Часто не представляется возможным сказать, хорошо это будет или плохо. Бывает так,  что в репетициях все идет прекрасно, а выходит спектакль, и  там что-то не прорастает. А бывает наоборот, вроде бы процесс шел трудный, мучительный, а спектакль получился. Вот, кстати, критики любят приходить на премьеры и часто судят сразу по первым впечатлениям, а судить стоит где-то после десятого спектакля. Бывает, что на премьере не получилось, сказались нерв и усталость, спектакль ведь - живой организм, а не пирог, который только что испекли и подали горяченьким.  А спектакль потом раз – и вырос, и полетел, и становится все глубже.

Для меня такой спектакль - наши «Дети солнца». Мы его третий сезон играем, вроде бы то же самое, что закладывалось, но я замечаю, насколько становится глубже моя роль. Выросла вся команда, я вижу, что процесс не останавливается, спектакли не бывают одинаковыми,  это значит,  что есть воздух для жизни, что спектакль абсолютно живой, развивающийся, и ты до сих пор в рисунке роли пробуешь что-то новое. Это и есть счастье для актера.

-Образ Меланьи в «Детях солнца» получился не только комичный, но и трогательный. Как вам работалось над ролью?

-Может быть, я ошибаюсь, но у меня ощущение,  что Горький Меланью написал несколько другой, чем она получилась в нашем спектакле. Неожиданным было решение режиссера Туманова взять на эту роль меня. Если бы играла другая актриса, наверно, Меланья была бы несколько иной. У Горького она простоватая и комедийная, притом, что ни сцена, то плачет. Ну, сколько можно плакать?! Режиссер направлял, прежде всего, в постижение человеческой сути. Ведь у всех болит, всем хочется любви и света, вне зависимости от того, умна ты или глупа, ты сама выбрала такую судьбу или судьба выбрала тебя. Здесь важно, несешь ли ты свет и любовь, и что с тобой происходит, когда встречаешься с любовью. Именно режиссер определил для меня этот путь. В начале работы для меня нет пользы в аналитическом подходе, мне надо всем естеством прислушиваться, куда  меня направляют и только потом уже анализировать, закреплять какие-то моменты.

-Считается, что профессия артиста зависима. Но пьеса «Проклятая любовь», в основе которой история отношений великой актрисы Ангелины Степановой и талантливого драматурга Николая Эрдмана,  появилась в репертуаре во многом благодаря актерской инициативе – вашей и Михаила Николаева.

-Вы не представляете, как мне хотелось такой работы, такого острого жизненного проживания. К тому же в этом материале мы вновь нашли друг друга с Мишей Николаевым. Раньше мы с ним много партнерствовали, просто переходили из работы в работу, а потом на какое-то время разлучились. Соскучились и вновь захотели поиграть вместе. Так что эта работа во всех смыслах желанная для нас, здесь действительно очень много можно открыть для себя. 

Мы не ставим цели непосредственно создать образы великих людей – Ангелины Степановой и Николая Эрдмана, на это замахнуться, честно говоря, очень сложно.  У меня никогда не было даже желания, не стояла задача сыграть великую актрису, такое возможно, мне кажется, если у тебя уже накоплен значительный актерский опыт.  Когда Антонина Николаевна Шуранова, актриса с огромным багажом,  на своем юбилее играла Марию Каллас, она сказала: могу подписаться под каждым словом этой исповедальной истории.  И она, досконально знавшая и чувствовавшая свою профессию, была абсолютно вправе это заявить.

Я не могу себе такого позволить,  наверно, я никогда бы не замахнулась на эту работу самостоятельно. Но когда была предложена театрализованная читка этой пьесы, мне, конечно же, захотелось в этом  поучаствовать.  Прежде всего отклик вызвало то, что в этой истории многое созвучно.  Это, наверно, возможность прикоснуться к какому-то большому явлению. Но для меня, допустим, странно звучит: «Я играю роль Ангелины Степановой».  Я, конечно, знала про великую мхатовскую актрису  Ангелину Степанову и про драматурга Николая Эрдмана, автора пьес «Самоубийца» и «Мандат». Но об их судьбе, их отношениях, о том собственно, что мы будем рассказывать в нашей истории, я знала очень мало.  И потому, наверное, я не буду играть роль, думаю, на самом деле моя задача состоит в том, чтобы рассказать о моей героине театральным  языком. О том,  чем она жила, что  переживала, какие у нее были страсти, какие радости, какая боль, какое горе. Вот об этом я должна рассказать и, наверное, недаром Бог мне послал такую возможность, в том числе возможность что-то для себя переоценить, посмотреть на себя со стороны.  Я не знаю, что из этого получится, для меня это пока неоткрытая тайна.  Наверное, когда-нибудь позже я смогу сказать,  для чего это было дано. Но точно дано для чего-то. Просто так в жизнь актера подобные истории не приходят.

-Дети актеров нередко растут за кулисами, как ваша Аглая. Повзрослев, зачастую делают шаг уже на сцену. Хотели бы вы в будущем видеть Аглаю в театральной профессии?

-Не обязательно. Хотела бы видеть, что Аглая нашла в жизни свое место. Хотела бы, чтоб ей нравилось то, чем она занимается.  Чтобы не просто зарабатывала на жизнь, а любимым, интересным делом, как это случилось у меня. Потому что, когда любишь то, чем занимаешься, когда это большая, необходимая часть твоей жизни, тогда, даже если тебе трудно, все равно это счастье.

-Когда вы сами поняли,  что театр – необходимая часть вашей жизни?

-Всегда понимала.  Не помню даже, когда в первый раз захотела в театр. Я хотела там быть всегда. Правда, поначалу не думала, что это возможно, но потом попробовала, оказалось – возможно…              

     Беседовала Татьяна Коростелева