АРТЕМ ЦЫПИН: «Размышляю о разнице актерской и режиссерской профессий…»


Артем Цыпин. Заслуженный артист России. Лауреат премии Правительства России, премии  «Золотой софит».
Учился на факультете иностранных языков РГПУ им. А.И.Герцена. Закончил Санкт-Петербургскую Театральную академию (актёрско-режиссёрский курс Л.А.Додина) в 1995 г.  С 1998 актёр Театра на Васильевском. Занят практически во всех спектаклях репертуара. В 2012 г. осуществил  первую режиссерскую постановку  - спектакль «Антон и шоу-бизнес» по пьесе Дж. Мартин, которую сам же и перевел с английского.
Был женат на актрисе театра Любови Макеевой. Вместе воспитывают дочь Варвару. 
 
-Артем, как начинался ваш театральный путь? Вы родились в не очень театральном городе Усть-Каменогорске…
-Да, но потом родители переехали в Кировоград, так что, по сути, я украинский гарный хлопец (улыбается). С года до восемнадцати лет я жил на Украине, учил украинский язык, ел сало, в общем, все было, как полагается. Вспоминаю свое детство с ностальгическими чувствами. Я и сейчас скучаю по Украине,  люблю этот город и страну, ее национальный колорит. Первое театральное впечатление тоже связано с Кировоградом. Кстати, в этом городе родился первый профессиональный украинский театр, на его сцене блистали корифеи отечественного искусства Мария Заньковецкая, Николай Садовский, Панас Саксаганский. 
Также в Кировограде по сей день существует студенческий театр «Резонанс», в те годы руководил им  Валерий Дмитриевич Дейнекин, к сожалению, уже покойный. Он окончил школу-студию МХАТ, затем организовал театр, в котором участвовали студенты пединститута, молодежь города, куда ходил и я, это были мои первые университеты. Впоследствии я учился в серьезной, строгой мастерской Льва Абрамовича Додина, но к этой строгости я был приучен еще там, в «Резонансе», где был очень высокий уровень требований. Мы работали, репетировали, играли без выходных. Внутри завязывались романы, какие-то сложные личные отношения, но никто не хотел оттуда уходить.
Помню одно из первых театральных потрясений. У них был спектакль «Хрустальный башмачок» по  пьесе Евгения Шварца, он стал символом театра, подобно «Синей птице» во МХАТе, шел в течение 50 лет, артисты менялись, а спектакль оставался жить с новым составом. И меня маленьким мальчиком родители повели на эту  великолепную постановку, особенно запомнилось, как нас потом проводили за кулисы, показывали костюмы, на меня огромное впечатление произвели именно башмачки, обсыпанные битыми елочными игрушками Потом, когда я уже пришел играть в этот театр, то постоянно вспоминал тот шкафчик с башмачками, надо мной даже смеялись…
В этом театре мы сами делали декорации, монтировали их. Нужно признаться, что до этого я никогда не держал в руках молоток. Папа мой -  журналист, педагог, поэт, - считал, что каждый должен заниматься своим делом, кто-то умственным трудом, а кто-то чинить поломки, устранять неисправности. Гвозди у нас забивала мама, бытовые заботы ложились на ее плечи, при том, что она работала преподавателем философии. В общем, я, когда пришел в театр, был совершенно безрукий, страшно комплексовал по этому поводу.   Педагог внушил веру в то, что всему можно научиться, я благодарен ему еще и за то, что сейчас могу что-то сделать своими руками.
В театре «Резонанс» было замечательное правило: если ты сегодня не выходишь на сцену, то гладишь костюмы, разносишь реквизит, или работаешь осветителем… Сейчас, наверно, это наивно звучит, в профессиональном театре такое не возможно. Параллельно с театром я учился в Кировоградском пединституте на факультете иностранных языков. У меня была очень хорошая школа, заложившая крепкие основы, поэтому я с легкостью поступил в вуз и на школьном запасе какое-то время держался,  поскольку все свободное время было отдано театру. Мы так уставали на репетициях, что иногда даже роптали, но теперь, изредка встречаясь,  вспоминаем об этом времени с благодарностью и восторгом.
Со второго курса я ушел в армию. Меня призвали в училище ПВО города Пушкина, это был более мягкий вариант армейской жизни, хотя возникали  какие-то переживания, связанные с дедовщиной, тем не менее, по физиономии я не получил ни разу. Скажу даже больше: оттого, что меня  разнообразные чувства переполняли, я очень много писал стихов, начал писать рассказы, я это называю моя «болдинская осень», никогда в жизни больше не было периода, чтобы каждый вечер или ночь я мог запираться и творить, творить…  Эта тетрадочка и сейчас у меня лежит, я понимаю, что там многое несовершенно, но это был такой неповторимый порыв, такая энергия творчества!
-Артем, но вы ведь и сейчас пишете стихи?
-Да, но много приходится писать по заказу – для спектаклей, каких-то проектов, а это несколько иное, работаешь за вознаграждение, не как художник, а как ремесленник, нет простора для вдохновения.
Но мы забежали вперед. Из армии я вернулся уже в Ленинград, куда переехала мама, перевелся на третий курс в Педагогический институт имени Герцена. (За это отдельное спасибо Кировоградскому вузу, где были жесткие условия: переступил порог, говори только по-английски. Неважно, что содержание разговора было вполне «совковым». Например, на чистом английском языке могли спросить: «Разве может советский студент прийти на семинар в джинсах?»). В общем, еще год я промаялся в пединституте, хотя уже чувствовал, что мне нужен театр, нужно творчество. Год у меня прошел под знаком Малого Драматического Театра. Когда был в армии, посмотрел во время увольнительной «Возвращенные страницы», спектакль на меня произвел очень сильное впечатление. Потом посмотрел «Звезды на утреннем небе», там увидел впервые Ирину Селезневу, я просто влюбился и в спектакль, и в нее, может быть, потому что она там играла с родным украинским говором, и была такая неподдельная, такая смешная и трагическая в то же время, я думал: ну, где они взяли такую актрису? Мог ли я знать, что потом мы станем однокурсниками с ее братом Владимиром Селезневым?!
В общем, как-то так этот театр меня забрал всего, я посмотрел все спектакли, «Звезды» видел семь раз. И, конечно, когда летом стал набирать курс Додин, у меня не было сомнений, к кому идти. И тут опять нужно сказать спасибо, люди меня выручают всю жизнь. Нам полагалась педагогическая практика, как раз во время вступительных экзаменов в Театральный. И декан нашего факультета, узнав о моих намерениях, сказала: «На моей памяти еще никто не поступил, но иди, отработаешь практику в следующем году».  И каково же было ее изумление, когда я поступил!
Череда вступительных экзаменов и переживаний родила во мне первые сомнения: если в дальнейшем моя психика будет постоянно подвергаться таким испытаниям, то стоит ли вообще этим заниматься… Помню, на третьем туре Додин кричал мне: «Вы же взрослый человек, 21 год, а  демонстрируете какую-то мальчишескую глупость. Через пять минут переделайте этюд!» Я вышел в состоянии полного ступора, готов был от всего отказаться. После чего выходит вся приемная комиссия и объявляет перерыв на два часа. За это время я успел подготовиться. Тема была «Поступок, который нельзя исправить», я сыграл что-то истерическое, несусветное, кажется, попытку суицида, но на этот раз услышал некое удовлетворенное сопение в зале. Нас взяли на курс, началась учеба. Тут снова судьба ко мне была благосклонна – на первом курсе в декабре меня уже ввели в спектакль «Гаудеамус», который на премьере меня просто зачаровал.
-В оригинале повесть Каледина называется «Стройбат». Но в вашей жизни ведь стройбата не было?
- В реальной жизни стройбата не было, но я не раз повторял, что наша учеба – это, в принципе, и был стройбат. Сейчас говорю об этом без болезненных чувств, думаю, что схема была такая же. Нужно было обращаться по ранжиру, как в армии, - рядовой к сержанту, тот к лейтенанту и так до генерала. Генерал, может, через неделю узнает, что с тобой случилось.
Но «Гаудеамус» был подарком судьбы, я попал в совершенно другую реальность. Ожидал, что там играют мастера, а студенты – в амплуа «кушать подано», и вдруг увидел, что все роли играют студенты, но и тогда даже мысли не было, что я могу в этом принять участие. А через полгода стал играть в «Гаудеамусе». Спектакль был изнутри чудесный, хотя внешне тяжелый, эмоционально и физически затратный, но это такая замечательная школа оказалась, ее один раз пройти и, в принципе, других «школьных» занятий уже не нужно. Притом это был старт в открытый мир, мы с этим спектаклем объездили столько стран, даже не сосчитать. Правда, мы очень уставали во время гастролей, однажды кто-то из однокурсников, кажется, Юра Кордонский  сказал: такое впечатление, что мы не ездим, а стоим на месте, только площадки меняются. По сорок спектаклей бывало подряд, такая усталость наваливалась, что мы уже не ходили смотреть ни на какую Эйфелеву башню, днем спали, а вечером шли играть спектакль. Но это тогда, а сейчас, когда в памяти все прокручиваешь, понимаешь, что оно, как говорится, того стоило. В спектакле все работало как часы, при этом жизненная, страстная, душевная, в додинском стиле, интонация очень ярко присутствовала. Я все вспоминаю с любовью, будто вчера это было.
-В Театре на Васильевском вы замечательно играете в спектаклях «Русское варенье» и «Даниэль Штайн, переводчик» по произведениям Людмилы Улицкой. А первая встреча с Улицкой состоялась, кажется, в спектакле «Клаустрофобия»? 
-По прошествии времени не брошу камень в этот спектакль Малого драматического… Это был заказной проект, требовалось в определенный срок и на определенные деньги сыграть историю о том, как разрушается постсоветская Россия, и как сопротивляется разрушению человеческая душа. Спектакль расчетливо рождался, таким холодным и получился.
Да, это была первая сценическая встреча с Улицкой, ее рассказ «Народ избранный» вошел в число современных произведений, составивших драматургию «Клаустрофобии». Там такой сюжет: девочка, больная слоновой болезнью, оставшись одна, идет к церкви, потому что мама, умирая, сказала: пойдешь к храму, попросишь людей о помощи, тебе дадут. Девочку начинают толкать, прогонять, но приходит одноногая пьяница, всех разгоняет и берет девочку под свое покровительство. Поясняет в чем функция таких, как они, калек: люди на нас смотрят и видят, что есть кто-то, кому еще хуже, поэтому мы народ избранный, мы созданы для того, чтобы другим людям было легче жить. Улицкая сидела на репетициях, предлагала интересные, порой парадоксальные решения, потом приезжала на наши гастроли в Париж. Позже, когда уже здесь, на Васильевском, она присутствовала на премьере  «Русского варенья», мы с Игорем Николаевым робко подошли: «Да мы же встречались, сколько водки выпито…» Она нас припомнила, такая вот получилась долгоиграющая история… А книгу свою подписала мне словами: «Старому знакомцу Артему».
Додин учил: время меняется, спектакль продолжает жить, и если ты хочешь, чтобы спектакль жил по-настоящему, нужно соотнести его со временем, которое изменилось. Президент стал другой, цены изменились - любая мелочь может повлиять на спектакль. Додин умеет насытить вечное сиюминутным содержанием, в юности казалось, что это конъюнктура, а сейчас я понимаю, что иначе спектакль не звучал бы.
-Артем, вы прошли суровую школу режиссуры. А недавно в спектакле «Антон и шоу-бизнес» сами дебютировали как режиссер. Какой у вас  режиссерский характер – строгий, мягкий, сдержанный, вспыльчивый?
-Во время учебы Додин несколько раз намекал, что мне нужно попробовать выполнить режиссерское задание, может быть, даже не из-за моих особых  способностей, а из-за того, что я постоянно был в актерско-режиссерской группе «Гаудеамуса». Но я тогда на это так и не решился, что было, наверно, неправильно… Следовательно, режиссерского диплома у меня нет, однако я долго общался, находился рядом с ребятами, которые сейчас создают современный русский театр. Потом у меня был небольшой опыт работы с Романом Смирновым, о чем вспоминаю с благодарностью, это было благодатное время взаимопонимания, поскольку возникало ощущение, что он мог сказать А, а я уже знал Б. Мы абсолютно совпадали в мнениях о жизни, о театре, о тех пьесах, которые репетировали. Может, в меньшей степени это относится к сложному и мрачному «Королю Лиру», а вот в «Татуированной розе» нам работалось легко. И мне очень понравился принцип, которому Роман, наверно, учился у Товстоногова, а я у самого Романа. Он задает опорные точки А и Б, а путь, которым идти из А в Б,  артист выбирает сам. Более того, на каждом спектакле эта дорожка может изменяться, важно, чтобы ты из одной точки пришел в другую. Когда  я репетировал «Антон и шоу-бизнес», я и сам старался отпускать актрис в такое свободное плаванье. 
Мне кажется, я режиссер не жесткий, скорее мягкий, может быть, слишком мягкий. Оказалось также, что я - истерический тип, во время репетиций несколько раз терял контроль над собой, выкрикивал какие-то нервные пафосные фразы, потом думал: «Боже мой, зачем я это делаю!» Размышляя о разнице актерской и режиссерской профессий, понял, что в актерской все-таки легче ощутить задачу, а вот в режиссерской бывали репетиции, когда я просто не знал, куда дальше идти. Но все равно ведь репетируешь и куда-то пытаешься дальше пробиться. А бывали случаи, когда я готов был после репетиции от радости сальто крутить. Наверно, хороший режиссер должен понимать секрет такого включения в репетиционный процесс, я, к сожалению, пока его не знаю. Но могу вдруг ощутить кайф от удачного показа, когда я от актрис завожусь, они  от меня, идет взаимный обмен энергиями. Были всякие сложности, жалею, что как молодой режиссер не доверился себе, в чем-то отступился, нужно была все-таки идти по выбранному пути и никуда не сворачивать. Но, в конце концов, нельзя жалеть о том, что не случилось…  Сейчас, мне кажется, в спектакле не хватает антракта, такое впечатление, что действие где-то в середине буксует. Но я надеюсь, что спектакль растет, внутри него происходит какая-то актерская работа, хотя играем мы его редко.
-Наверно ведь это не последняя работа режиссерская?
(После паузы) - Нет, не последняя. Есть разные мысли, даже не знаю, что меня останавливает, наверно, все-таки инертность. Мне одна наша артистка  когда-то сказала: «Ты - абсолютный буддист, плывешь по волнам, несешься по течению, и, тем не менее, всегда выплываешь, куда надо».
Мне для режиссерской профессии не хватает изначального волевого усилия, вот если бы мне кто-то придал импульс, как  случилось с «Антоном и шоу-бизнесом», когда меня подтолкнул к этой работе художественный руководитель театра Владимир Дмитриевич  Словохотов. Когда тебе придали ускорение,  и ты чувствуешь, что уже летишь, и ничего другого не остается.
При этом мне кажется, что я неплохой организатор. Ведь я ужасный педант, люблю, чтобы все было аккуратно, расписано… Моя дочь меня вообще «ненавидит» за это… Короче, организовать процесс мне несложно. А вот проявить инициативу, взять на себя ответственность, упросить, убедить, - с этим сложнее.  Я не очень верю в знаки Зодиака, но считается, что Ракам свойственны инфантильные черты, в этом смысле я абсолютно классический Рак.
-Вы с Любой Макеевой сходитесь во взглядах на воспитание вашей непедантичной дочки?
-У нас бывали разные периоды. Поскольку я воскресный папа, раньше считалось, что я только развлекаю ребенка, а все строгости идут от мамы. У меня характер все-таки помягче, чем у Любы, меня сложнее вывести из себя. Люба обладает взрывным темпераментом. Но в последнее время, когда Варя выросла, и у нас стали возникать какие-то  принципиальные разногласия, мне, порой, приходится проявлять твердость, отстаивая свою правоту. И теперь вдруг папа сделался жестким, а мама, наоборот, пошла на уступки. Вообще, если в характере Вари проявятся мамин темперамент, эмоциональность, - это только к лучшему. Может быть, эти черты затрудняют общение в каких-то ситуациях, но они являют нечто неподдельное – либо есть, либо нет. А чему-то, наверно, можно и у меня поучиться, мне кажется, что по характеру Варя больше на меня похожа.
-Вы много ездите по миру – и с театральными гастролями, и сами по себе. Какие самые яркие впечатления?
-Горячо мной любимая Елена Рахленко, моя коллега по сцене, однажды сказала: «Если бы я не была  актрисой, то стала бы путешественником». Желание быть путешественником мне тоже близко, во всяком случае, пока есть возможность, буду ездить по городам и странам. Особенно приятно, когда есть возможность показать дочери что-то интересное, необычное. Недавно мы с ней были в Венеции, не стану повторяться насчет красот этого изумительного города, но, конечно, он меня поразил. Поразил еще и тем, что там невозможно заблудиться, в Венеции не нужна карта, настолько все гармонично, к тому же на каждом шагу стрелочки-указатели, по ним ориентируешься без всякого напряжения, чувствуешь себя легко и свободно.
В Риме когда-то был с Малым Драматическим Театром, а недавно приехал самостоятельно. И вот что меня обрадовало. К знаменитому фонтану Треви я пришел ночью, думал, будет меньше народа, но оказалось, что толпа еще больше, чем днем. Я не люблю толпу, но тут понял, что деваться некуда, нужно в нее нырнуть. И вот редкий случай – я ощутил, что никто мне не мешает любоваться этой красотой, и что, наоборот, хочется разделить этот восторг с возможно большим числом людей, хочется улыбаться, общаться.  И в Риме не одно такое чудесное место, где просто чувствуешь единение с другими людьми, спасибо Италии за это.
Еще был очень интересный перелет в Бельгию, как раз, когда активизировался исландский вулкан, и никто не знал, состоится ли вообще вылет или нет. Он произошел с большим опозданием, уже в полете сообщили, что мы не  можем приземлиться в Брюсселе и летим в Остенде. Прилетаем в четыре часа утра, аэропорт крохотный и там никого нет, не работает ни одна стойка. Ветер такой, что сносит с ног, нет никакой информации. В конце концов, нам объяснили на ломаном языке, что «утром приехать автобус и вас повезти в Шарльлеруа». Тут я решил действовать на свой страх и риск, добрался до вокзала и первой утренней электричкой приехал в Брюссель, а там оказалась прекрасная погода, солнышко… Много было разных приключений…
-Артем, каким вам видится будущее вашей дочери? 
-Она настаивает на том, что это будет связано с театром, хотя я ее предостерегаю. Когда-то Варя участвовала в наших капустниках, но девочка она очень стеснительная, похоже, комплекс унаследовала от меня. А я помню, какой это был серьезный минус во время учебы и в начале профессиональной деятельности. Я даже иногда удивляюсь, как удалось этот недостаток преодолеть, сейчас я на сцене не испытываю стеснения. Варя, может быть, тоже перерастет. Ей скоро 18, но, по ее признанию, внутренне она чувствует себя гораздо старше своих сверстников.  Я, когда был юношей, тоже ощущал нечто подобное.
Еще, если говорить о театральном будущем, то меня больше смущает другое.  Она не склонна приносить какие-то жертвы, от чего-либо отказываться ради верности театральному пути. Моя дочь пытается охватить жизнь во всем объеме. Она очень взвешенно и умно анализирует увиденное на сцене, мне кажется, у нее есть вкус, я всегда прислушиваюсь к ее мнению. Может быть, стоит направить ее в сторону театроведения, ей эта стезя тоже интересна, она очень любопытно пишет, вероятно, сказывается наследственность, дедушка ведь был хороший журналист. Она раньше очень смешно заявляла: «Я буду артисткой, а в свободное время буду журналисткой». Или наоборот.  Сейчас она уже понимает, что эти профессии крайне сложно совместить. Мне кажется, что Варька более склонна к писательству, журналистике, у нее есть фантазия, в тексте чувствуется юмор, ирония. И меня это радует.

Беседовала Татьяна Коростелева